– А я тут при чём? – смеётся мелкий.
– Тебя оставлю в живых, всё начнётся с твоего отца и завершится старшим братом.
– А какая у меня будет эпитафия? – спрашиваю я.
– Во всём виноват мой отец.
– А у меня? – смеётся папа.
– Попрошу придумать Алекс.
Улыбка папы ослепительная. Кажется, что он очень даже доволен сложившейся ситуацией, с чем не могу согласиться я.
– Предлагаю помолиться и поужинать, – говорю я, на что мама щурится и закатывает глаза, переводя их с отца на меня и обратно.
– Спасибо, Господи, что у нас такая потрясающая мама, – соглашается отец, – её ужины – дары небес, аминь.
– Аминь, – стараюсь содержать смех и поддерживаю его исповедь.
Мама ещё несколько секунд пристально наблюдает за нами, но сдаётся, приступая к еде. Я же в свою очередь пинаю Эйдена по ноге и взглядом говорю то, что готов придушить сразу после ужина.
Собственно, так и выходит.
Покидаю кухню следом за ним и за первым поворотом даю подзатыльник.
– Я прибью тебя.
– Удачи! – восклицает он, и воодушевлённо сматывается наверх.
Не в моём интересе позволить ему смыться чистеньким, поэтому устремлённо несусь за братом и беру в плен его голову между бедром и локтем, начав кулаком магнитить копну каштановых волос.
– Будешь балаболить, будем прощаться, – усмехаюсь я.
– Будешь косячить, будешь получать от мамы, – гогочет он, выкручиваясь из моей хватки.
– Мне двадцать два, мелкий, мама не выпорет меня, а вот тебя – да.
– За мной нет грешков.
– Да? А что это тогда за кучка недоумков, с которыми ты тусуешься после школы?
– Это мои друзья, придурок.
Эйден резко ставит подножку и подхватывает мою ногу, поднимая её вверх, из-за чего мы оба громко смеёмся и валимся в коридоре, не дойдя до комнаты. Спустя полминуты, понимаю, что братишка ловкий гадёныш, легко выворачивающийся из моих рук. Этому его научило время и детство, когда мы любили состязаться за любую вещь: будь это конфета или что-то из одежды. Понимание приходит не сразу, но по этикетке на его затылке успеваю прочитать свои инициалы.
– Это моя толстовка, засранец, – смеюсь я, выворачивая его руку за спину, но Эйден успевает вырваться и двинуть мне в бок.
– Этот дом теперь моя территория, – самодовольно заявляет он. – Это была твоя толстовка.
– Скажи об этом отцу.
Ещё один резкий поворот, и снизу теперь я. Хватаю его лодыжку и сбрасываю с себя тушу, отпихнув в сторону.
– Какого хрена ты рылся в моей комнате?
– Это уже не твоя комната, – улыбается он. Блеск его ореховых глаз отражает внутреннее веселье.
– Это всё ещё моя комната, мама будет только рада, если я вернусь назад.
– Ма-а-ам!? – громко тянет Эйден.
– Что? – спрашивает её голос снизу.
– Ты будешь рада, если Мэйс свалит нахрен из штата? – смеётся этот гад, за что получает от меня хороший подзатыльник.
Мама ничего не отвечает, зато я слышу смех отца, чему улыбаюсь подобно идиоту. Она наверняка попросила нас заткнуться и пожить в мире и гармонии хотя бы пять минут. Конечно, она в ней и живёт, но не тогда, когда мы находимся в одном доме. До девятнадцати лет тишина не решалась заглянуть к нам, отчасти, благодаря мне, и сейчас она с визгом убегает, когда отец, я и Эйден снова собираемся в одной точке. Это подобно кратеру вулкана, который готов рвануть в любую секунду. Этот момент наступил.
Слегка пихаю брата в плечо, и он тут же делает это в ответ. Так проходят последующие секунды, когда мы поднимаемся на ноги и толкаем друг друга. Пользуясь удобным случаем и его рассеянностью, неожиданно образую кольцо на шее, и снова зажимаю голову между бедром и локтем, намагничивая волосы.
– Ещё раз, и побрею тебя налысо ночью, – предупредительным тоном, заявляю я. – Мама не должна знать, у неё своих проблем до крыши. Я не маленький пацан, чтобы она переживала за меня.
– Она должна знать, – брыкается он.
– Она не должна знать.
– С какого хрена?
– С такого хрена. Я тебе уже сказал.
– Она может тебе помочь! – бурчит Эйден, вырвавшись из захвата.
– Чем она может мне помочь? Лишними переживаниями и накручиванием собственных нервов?
– Советом, придурок.
– Не лезть не в своё дело и быть более сдержанным?
– Не только это, хотя тебе бы не помешало. Она несколько лет это толкует.
– Не думай, что ты умней меня.
– Я не думаю. Я знаю, – усмехается он.
– Ты такой наивный.
– Ты такой тупой, – говорит он, и я резко ставлю подножку, из-за чего Эйден чуть ли не бьется головой о стену и не валится на пол.
– Я придушу тебя, если мама хоть что-то узнает о том, чего знать не должна. Ты думаешь только о себе.
– Я думаю не только о себе, – недовольно ворчит он.
– Ты хочешь, чтобы она знала для поучений меня и не говорила что-то тебе, а я хочу, чтобы она не знала, но для того, чтобы спокойно жила и не переживала лишний раз. Это ты эгоист, а не я. Я думаю о ней, а ты думаешь о себе.
– Я думаю о тебе.
– Мне не нужна помощь, я со всем справляюсь один.
Эйден фыркает и открывает дверь в свою комнату, но не торопится заходить. Когда захожу за угол, чтобы спуститься вниз, слышу вслед его слова:
– Ты стал другим.
Щелчок дверной ручки говорит о том, что он зашёл внутрь.
– Я не изменился, – тихо говорю я, но понимаю, что он прав. Я действительно стал другим.
Не успеваю опомниться, как отец вручает мне сумку в руки, на которую я удивлённо смотрю. Меня только что выпроводили из дома? Это какая-то шутка?
Растерянно хлопаю глазами и смотрю на папу.
– Пошли.
– Не понял, – хмурюсь я.
– Ты хотел позаниматься, – напоминает он, – поехали сейчас.
– Прямо сейчас?
– Да.
– Уже начало девятого.
Выгнув бровь, он открывает парадную дверь и ждёт, чтобы я первый вышел. Не удивлюсь, если сейчас он просто хлопнет ей и посмеётся, радуясь тому, что развёл меня, как малышню.
– И что?
– Ничего, – говорю я.
Делаю полукруг и нахожу маму в гостиной, когда она склоняется над какими-то бумагами.
– Пока, мам.
Быстро целую её щёку и плетусь на выход.
– Ты приедешь завтра? – спрашивает она, когда я практически скрылся за поворотом.
Выглядываю из-за стены и широко улыбаюсь.
– А что будет на ужин?
– Ты используешь меня, подлец, – театрально обиженно, надулась она.
– Разве что твои кулинарные навыки, – подмигиваю и получаю её непринуждённую улыбку, от чего теплеет на сердце.
В машине воцаряется гробовая тишина. Это мне не нравится сразу, и я, как маленький мальчик, поджимаю задницу, потому что отец оторвёт мне башку, если мило побеседовал с Дортоном на счёт второго случая на неделе. Для меня ничего не случилось, но для ректора это уже подобно началу конца света. Не знаю, как бы сам отреагировал в его возрасте на то, что при свете дня на первом повороте кто-то занимает сексом.
Знаю, отец меня понимает, как никто другой, потому что я вижу в нём самого себя. Это видит каждый. И это говорит каждый. Мы полностью идентичны внешне и внутренне. Никто из нас не торопится делиться внутренними переживаниями и желаниями со всем светом. С детства он всегда учил меня тому, что мужчина – это сила, платина для всего. Только благодаря ей всё держится. Позволь себе слабость и тебя сожрут, не оставляя и косточки. Конечно, глупо отрицать и не брать в расчёт то, что каждый из нас имеет слабости, уязвимые места. Его заключается в маме. И я не ушёл далеко, потому что имел ту же самую: Эмили. Она сделала меня слабее и сильнее одновременно. Я благодарю опыт, полученный от неё, который гласит: «Никому не доверяй, даже себе». Я не доверяю. Получив её, – я ослабил себя, позволил другому уничтожить себя. Этого больше не повторится. Любовь синоним боли. Кажется, эти слова не существуют друг без друга, как день и ночь, как жизнь и смерть, как монета, две стороны которой не разделить. Возможно, ты пустишь кого-то в свою жизнь заново, но уже не так, как было первый раз. То доверие бесследно исчезло, и вряд ли второй человек способен залечить те пробитые насквозь ранения. Ты всегда будешь оглядываться назад и помнить былой опыт.
Тропинки центрального парка расстелились перед глазами разные стороны, осталось только выбрать путь. Предоставляю это отцу, который сворачивает туда, куда не идут другие.
– Если ты выбрал безлюдное место, то я подозреваю, что не просто так.
– Тут везде людно, – улыбается он, – просто там меньше всего.
– Покажи сумку на наличие сапёрной лопатки.
– Ты за что-то переживаешь?
– Да. Не лечь под одним из деревьев раз и навсегда.
– Если бы хотел, с нами сейчас могла идти твоя мама. Морально она сильнее меня.
– Какой ты плюшевый медвежонок, – усмехаюсь я. – Так благородно предоставить ей все грязные делишки.
Отец улыбается и бросает сумку на пустой поляне. Но что ещё более странное – он не торопится обнародовать её наполнение. Следом бросаю свою и поднимаю брови, расставив руки по бокам.
– И?
– Это был повод уйти, – заявляет он.
– Что за нахрен?
Сунув руки в карман джинс, он что-то достаёт, а я понимаю, что потерял бдительность. Он в чертовых джинсовых шортах. Отец никогда не ходит в них на тренировку. Я знаю его всю жизнь и никогда не видел данный выбор для тренировки. Конечно, можно легко сопоставить логическую цепочку: можно переодеться на месте, но в данном случае не он. Он выбирал спортивное несмотря на то, что переодевался в раздевалке. Теперь ставлю один к одному.
Отец протягивает руку, и я замечаю небольшой пакетик в его кулаке. Забираю его и внутри откуда не возьмись, образуется снежная лавина, готовая поглотить и убить меня. Та самая фотография, которую разорвал в комнате, но совершенно не подумал убрать, снова в моих руках в виде мелких обрывков.
Поднимаю глаза и не могу начать дышать. Кажется, несколько секунд молчания растягиваются в часы.
– Объяснишь? – спрашивает он.
– Что? – голос настолько сиплый, что в глазах отца сразу образуется полное понимание.
– Вы не просто разошлись, – говорит он утвердительным тоном.
– Не просто, – согласно киваю я. Впервые в жизни, жжёт глаза и внутри всё сжимается, я отчетливо чувствую, как сердце перестаёт биться.
В глазах отца скользит замешательство. Положив ладонь на моё плечо, он тянет меня вниз.
– Садись.
