Налюбовавшись, миссия гуманного умерщвления была возложена на Пусю, с чем он быстро и почти профессионально справился. Общий улов был недурным. Пока я считал и сортировал пойманное, грозный вояка подводного мира был измерен.
– Шаман! 34 сантиметра!
– Прекрасно. Теперь осталось надеяться, что моя кличка не увеличится ровно на два слова.
Зубариков было тринадцать, плюс пол сетки мидий успел наковырять мой спутник. Пир горой обеспечен. Парочку средних размеров рыбок я умыкнул, и, скрывшись с места преступления, повесил их вялиться, обмотав марлей. Сало, отогнав даже Ирину Владимировну, колдовал над ухой. Финалом его манипуляций была головешка, вынутая из костра и несколько раз обмакнутая в котелок. Недалеко Дуче с Валерой готовились зажаривать остальных рыб на решётке, а им советами активно мешал Мажор. Ему не нравились периодически горящие угли, скорость переворачивания с боку на бок, и вообще, по его мнению, здесь никто не умеет готовить еду. Изгнан был минут через пять. После чего, изображая известного киборга, пообещал вернуться. Слово сдержал, но пришёл не сам. В руках была бутылка «Зубровки» с травинкой внутри. Подойдя к столу, мрачно разлил по стопкам, и заставил всех присоединиться тостом: «Ну что, вздрогнем, припадочные»? Это была его коронка. Отказать до сих пор никто не мог.
Иерархию соблюдали строго. Первая тарелка – добытчику. Уха пахла невообразимо – сразу морем, рыбой, укропом и дымком костра. Слегка острая на вкус, она была буквально сметена в течение нескольких минут. На второе планировался гриль. Но он пока был не готов. Парни сделали в тушках поперечные надрезы, вставляя в них дольки лимона. Сверху Дуче посыпал их смесью каких-то приправ и трав.
День пришёл к своему логическому завершению. Доужинав, все, кто не был занят готовкой, разошлись утеплиться. Сходил и я за джинсами с штормовкой. Возвращаясь обратно, увидел фигуру Лены на фоне быстро темнеющего неба. Она стояла на скальном выступе, рассматривая зачаровывающую картину умирающего солнца. Багряные всполохи играли у неё на лице неправдоподобными спецэффектами. Не хотелось портить такой момент какой-нибудь неосторожной банальщиной, поэтому я молчал.
– Тебе здесь нравится?
Это лёгкий вопрос, дорогая.
– Да, очень. Причем, как-то на подсознательном уровне, что ли… Я ведь был и в Таиланде, и в Халонге знаменитом. Там тоже невероятно красиво. Но в то же время она, красота эта, какая-то выхолощенная. Ненастоящая, как еда из фастфуда. Вроде бы жуёшь что-то, даже пахнет помидорами и мясом. А впечатление такое, как будто картон в рот засунул. Перемолол челюстями, залил сверху шипучкой газированной, следующий! Свободная касса! Понимаешь, мы уже превратились в фаст-человечество. Быстрее, быстрее, еда на бегу, телевизорный полуфабрикат, музыка как фон. Упрощённые стандарты, некогда думать о каждом, думайте о всех! Глупость как норма, убийство – не преступление. Выход за рамки внутри стеклянного куба. Мы стёрли индивидуальность. Кто-то лучше знает, что тебе нужно. Расслабься, купи вот это и вот это, и бегом зарабатывать на ещё более бесполезное что-то. Усреднённая мораль. Стандартизация сознания. Зачем тебе бадминтон, если есть айфон? Глянец идиотства, восторженность бесполезности.
И только здесь я сам. Один на один. Поймал еду – не буду голодным. Развёл костёр – не замёрз ночью. Если умеешь только кнопки нажимать – уезжаешь на следующий день. Тут ведь может и комар укусить!
– Ты здесь просто отдыхаешь от работы.
– Не только. Я здесь отдыхаю от всего. Вычищаю голову от мусора. Беру маленький пылесос, и по мозгам, по оставшимся извилинам! Где там завалялся «Срочно! Это надо сдать послезавтра! Но здесь работы на две недели.. Меня это не интересует! Ты за что деньги получаешь?!» Долой! Вместе с одутловатой рожей советника по финансам. С деньгами за оборудование, вами на депозит положенными. С униженными извинениями перед заказчиком. С шелухой «бла-бла-бла» из экрана. Могу вот просто валяться в теньке днями. Еды наловил, дров заготовил – и на лежбище. Выдыхаю, выдираю из себя всё это. Неделю, полторы. Вытрусил пылесборник, вставил новый. Потом ещё столько же – заряжаюсь. Солнцем. Ветром. Морем. Костром. Небом с бесконечными искрами звёзд.
– Всё равно ведь возвращаешься обратно. Зачем тогда такие сложности?
– Не знаю. Чтобы не спиться. Может, чтобы не умереть до срока. Точно не определился. Но чувствую, что надо. А ты как отдыхаешь?
– Ну, не знаю. Как все нормальные люди.
Мы рассмеялись.
– А тебе как здесь? Боялась ведь поначалу ехать.
– Ещё точно не разобралась, но мне кажется, начинаю влюбляться.
Фраза прозвучала неопределённо, и благодаря этой двусмысленности всё внутри меня затрепетало и запрыгало. Похоже, Лена это и сама поняла. Отвернувшись, начала всматриваться в горизонт.
– Мне кажется, или вон там, далеко-далеко, плывет парусник?
– Кажется. Это сторожевик возвращается в Балаклаву.
– Это ещё что?
– Ракетный крейсер пограничников. Тут ведь их база.
– Прямо в скале? Та, которую мы проезжали?
– Не совсем, но близко от неё.
Сзади, со стороны «кухни» послышались шаги, появился Дуче.
– Как дела? Не замёрзли ещё?
– Нет, все в порядке.
– Скоро будет объявлена дегустация. Не задерживайтесь.
– Непременно.
Шаги удалились. Где-то недалеко от нас раздались возмущённые крики чаек.
– Вот скажи мне, историк. Ты же изучал разные страны, народы?
– Да.
– Что нас ждёт? Страну нашу, в смысле.
– Дай подумать. Вопрос тяжелый, но более-менее предсказуемый. В ближайшем будущем, не знаю когда – десять лет, или двадцать… Будет война против ислама. Не какого-то определённого государства против кого-то. А война религий в принципе. Но без ядерных ракет. Потому что напоминать будет гражданскую войну. Враг внутри, мы сами его давно впустили. Кварталы пойдут на кварталы, поножовщина и выстрелы прямо на лестничных клетках. Танки на улицы выводить бесполезно – их можно взорвать из любого окна. Как водится, поймут это после груды уже сожжённых машин. Правительство не справляется, полыхают один город за другим. Все армейские объекты под усиленной охраной. Для наведения порядка на остальной территории сил явно недостаточно. Все утонет в крови.
– Бррр, ужас какой. И кто победит?
– Не знаю. Но современная цивилизация в теперешнем виде и понимании, исчезнет навсегда. Как исчезали другие. Любые, самые развитые и сильные, всегда падали от нашествия варваров.
– Не может быть. Нам обязательно помогут. Евросоюз. Ну, или Америка.
– Ни за что. Запомни, никто не вступает в войны из благих побуждений. Каждая из противоборствующих сторон хочет только одного – урвать от противника как можно больше.
– А варвары – это кто?
– Люди, не обременённые ложными постулатами терпимости и равенства. Которые, занося кулак, бьют как можно сильнее, не задумываясь о душевных и физических страданиях жертвы в будущем.
Лена задумалась.
– А кто лучше? Мы или они?
– Никто. У нас один мир, у них другой. Каждый гружён собственными догмами. Они ничего не нарушают, разрезая нам горло от уха до уха. Потому не знают сомнений. А у тебя червяк в мозгу, который надеется, что захватчики образумятся, опустят мачете, крикнут: «Это программа «Розыгрыш!», и подарят шоколадку. Объективного зла нет. Всё свято. И если наша система ценностей не сумела себя защитить, она обязана быть уничтожена.
– Как-то шансов оставляешь маловато.
– Я умею оглядываться.
– А я так не хочу. Хочу, чтобы ты дал хоть какую-то надежду.
– После самоубийства Европы, здесь не будет мусульман, так что можешь быть спокойна. Сюда придёт Китай. С восточной мудростью, дождавшись завершения бойни. Освободителем. Трансформировав коммунистическую идею до неузнаваемости, блестяще вооруженные, фанатически преданные, они зачистят огромные пространства от захватчиков, улыбаясь, дадут каждому выжившему еду и работу 18 часов в сутки. Организуют государственное управление… И останутся, ассимилировав чахлые остатки коренного населения. И звать твою правнучку будут Ли. Потому что мужа внучки – Чжэн.
Лена повернулась ко мне. Глаза её были расширены от ужаса.
– Шутишь?
– Ни капли.
Она обхватила свои плечи руками. А у меня в голове вертелась одна мысль, что я дурак. Форменный. Ну вот зачем сейчас это нужно было делать? Ну скажи, что мы, наконец, выберем хорошего президента, который посадит всех воров и дармоедов. Сделает нашу страну прекрасной. Скажи, что во всем мире запретят качать нефть, и перейдут на безопасную добычу электроэнергии… Что ж я за человек-то такой.
– Следующие выборы…
– Достаточно. Я иду спать. Спокойной ночи.
Она резко развернулась и, не оборачиваясь, пошла в сторону «спальни».
– Спокойной…
Когда я вернулся к костру, присутствовавшие уже вовсю уничтожали дары моря.
– А что с Леночкой? – Ирина Владимировна угрожающе посмотрела на меня, – она только что молча прошла мимо нас, проигнорировав приглашение к столу. Ты её, подлец, обидел, что ли?
– Выходит так. Хотя, видит Бог, не хотел.
– Я не устаю повторять, что он идиот.
– А я и не спорю…
– И о чем вы говорили?
– Она спросила, где я хочу жить. А я не успел ответить.
– И всё, что ли?
– Нет. Потом рассказал о будущем.
Кто-то присвистнул. Спокойствие в голосе Валеры было иезуитским.
– Романтик. Как говорил мой дед, мы, когда были в вашем возрасте, с девушками говорили о любви. А вы о мерзостях. Поэтому сейчас столько гомосеков.
– Я вот не пойму, Шаман. Чего тебе неймётся? – в отличие от предыдущего вопрошавшего, Сало был более чем категоричен, – Что ты вообще от жизни хочешь? Только сокровенное. Такое, как у Шухарта. Без которого хоть в петлю.
– Homo sum, humani nihil a me alienum puto.4 Квартира в «подкове» – раз. Написать книгу. Хорошую. Это два. Чтобы меня напечатали на обложке «Эскваера» – три.
Повисла тишина.
– Мелкие у тебя желания.
– Покажи свои. Покрупнее.
Сало задумался.
– Не знаю. Ты меня врасплох застал.
– А я должен быть всегда наготове? Пойду лучше спать. Чего-то настроение пропало.
– А как же твоя скорпена? С пылу, с жару. Спецом бережём.
– Ешьте, ребята. На здоровье.
Лёжа в палатке, уже ворочаясь в спальнике, я думал о желаниях. Не мало ли? Всего три.
Пока я об этом не знал. Но будет и четвертое. Пронзительное.
*
Утром меня разбудило улыбающееся лицо Лены, заглядывающее внутрь.
– Здравствуй, соня!
– И тебе не хворать. Который час?
– Около девяти. Я хочу извиниться за вчерашнее. Сама не понимаю, что произошло. Слишком уж впечатлительная.
– Проехали. Я тоже хорош. Начал нести какую-то околесицу.
– Дружба?
Она протянула мизинец. Обхватив его своим, я благодарно кивнул.
– Вот и хорошо. Пойдём завтракать.
Когда мы пришли, все были за столом, а Валера что-то рассказывал.
– В общем, у меня дома стоят счетчики на воду. Холодная, горячая вода. Так вот, их периодически надо сдавать на поверку. Чтобы где-то там посмотрели – не подкручиваю ли я данные. Когда приходили их снимать, меня дома не было, маму попросил, она контролировала. Сняли, ушли, сказали, что скоро вернут. Ну да, через пару дней звонят: «Все в порядке, мы вам их завтра обратно ставить будем. Утром». Надо, так надо. Отпросился с работы, сижу, жду. Звонок в дверь, открываю, стоит сантехник во всем своем великолепии – какая-то засаленная фуфайка, непонятно какого изначально цвета. Джинсы с наглядным пособием того, где он работает – рыжие потёки, все в мазуте. На голове шапка – «петушок». Ей повезло больше. Хотя бы понятно, какие полоски нарисованы. На измождённом небритостью и похмельем лице, немая мука.
– А чего ты хотел? Чтобы он к тебе во фраке с бабочкой заявился?
Наложив себе еду в тарелку, я присоединился к завтракающим.
– Да подожди. На ногах вообще непонятно что. То ли кирзачи какие-то, то ли ботинки так заляпаны грязью, что не видно их очертаний. «Здравствуйте», – бухтит мне это чудо природы,– «Я счетчики ставить». Да, говорю, я в курсе. Впускаю его и, стараясь не дотрагиваться к его одежде, иду в квартиру. Он за мной. Ничего себе, думаю. Разворачиваюсь и смотрю на него. Он непонимающе на меня. Немая сцена. «Что такое?» – гундосит. А вы почему обувь не снимаете, спрашиваю. «А зачем?» У меня дар речи пропал. «Вы, простите, ботинки свои видели?» «Да». «Мне что, – говорю, – после вас всю квартиру хлоркой мыть?» «Зачем?» «Обувь. Обувь! Она у вас грязная!» Знаете, что он мне сказал? «Так я быстро!» Ну, тут меня понесло немного… «Вы не у себя дома – в хлеву, так что потрудитесь разуться!»
– Ко мне домой тоже разного рода персонажи приходят – газовщики, сантехники те же. И тоже никогда не разуваются, – Мажор искренне не понимал Игоря.
– А почему? Он у меня дома не за бесплатно, между прочим, работает. Почему он непонятно где, прошу прощения, лазит и считает своим долгом в этой же обуви заявиться ко мне в квартиру? Ну вот почему я должен после этого гоблина унитазного перемывать все полы?
– Потому что ему всё равно.
– Вы бы видели, как он на меня смотрел, после того как я всё-таки заставил его снять эти краги. По-тихому прошёл, прикрутил чего надо. Получил деньги, обулся. Думаю – что-то не так. Когда прощался – улыбался, здоровья пожелал, удачи. Вернулся в прихожую, оделся на работу ехать – ага! На обоях чёрная полоса от мазута. Понятно. Унитазных дел мастер, рукавом, или чем-то ещё специально провел. Отомстил. Мудак, короче.
Пришлось сделать возмущённый вид. Остальные веселились. Сейчас немного успокоим:
– Ребята. Вчера произошло небольшое недопонимание.
– Да ладно тебе. Бывает.
– Нет. Я всё же хочу объясниться. Так вот, вчера я действительно разглядывал Гайку и Лену в бинокль.
У присутствующих отвалились челюсти. У Пуси вместе с макаронами. Ирина Владимировна покраснела. Гайка с интересом смотрела на меня:
– Ну и как мы тебе? Понравились?
– Очень. Жалею, что несколько лет пребывания здесь потратил впустую.
Все уткнулись в тарелки.
– Так вот. В дальнейшем прошу разрешения девушек загорать вместе с ними, либо беспрепятственно рассматривать их, когда захочу.
Воздух стал плотным, как масло. Его можно было намазывать на хлеб.
Дуче встал из-за стола и начал мыть свою посуду, всем своим видом показывая, что его это не касается. Валера поправил очки, рассматривая меня повнимательнее. Хотел, видимо, понять в чём суть развода, но пока не мог. Сало отвернулся, Ирина Владимировна, похожая на варёного рака, сидела, держась за руку мужа. Тот неопределённо сопел.
– Хватит, – не выдержала Лена, и рассмеялась, – всё. Засчитано.
Недоумённые взгляды ребят пересеклись на нас двоих.
– Так это розыгрыш?
– Да. Он мне вчера проспорил и исполнял мое желание.
– Во парочка, – донесся голос Мажора, – Эта, как его… Вы, чокнутые, прям созданы друг для друга. У нас, в Москве, вас бы за такое побили.
После еды все разбрелись кто куда. Я, наконец, решился повесить купленный накануне флаг. Крепить его было некуда, флагштоки в лагере не предусмотрены. После нескольких десятков минут тягостных раздумий, продел его через стропу, примотав её к дереву заново. Весёлый Роджер вяло обвис до лучших времён, ожидая ветра. Ну и ладно. Взяв пакет из рюкзака, двинулся в сторону одиноко стоящей слева «семейке», как мы её прозвали. Это была палатка Пусика.
– Вольдемаровна! На пару слов! – обозначил я своё присутствие загодя.
Полог был открыт, лежащий внутри йети задорно храпел.
– Иду.
Внутри зашевелилось что-то тёмное, появилась обладательница голоса.
– Вот пластырь и прищепки. Забыл отдать.
– Ой, спасибо, – полушёпотом сказала она, – а то Пусенька ногу растёр сильно новыми сланцами.
– А чего ты шепчешь-то? Боишься разбудить? Да сейчас можно из пушки стрелять…
– Я всё слышу! – храп прекратился.
– Ладно. Пойду. Боюсь, молоко сбежит. Или утюг сгорит.
Страх был наигран. Хотя… Возможно, он и не понял утреннюю шутку.
Делать было решительно нечего, поэтому пришлось снова залёчь в пустующее Гайкино лежбище и отключиться. Не сразу, правда. Я долго рассматривал бледно-голубое небо, плывущие не спеша по нему ватные кучи. Слушал природу вокруг себя. Заснув, долго гонялся за рыбиной с автоматом в руках по разрушенному городу, пока не попал в капкан, который сделали крабы. Они улыбались и говорили «Ни хао!». Проснулся я в холодном поту.
Обед было решено совместить с ужином, ибо слишком уж злым сегодня было солнце. Заталкивать в себя еду отказывались решительно все.
Даже не выходя из тени, у меня покраснел и начал шелушиться нос.
Часам к трём вернулись наши красавицы-русалки. Мокрые, загоревшие, с отличным настроением. Мне сильно хотелось поговорить о чём-нибудь с Леной, но перебрав в уме кучу вариантов, я так и не нашёл подходящего. Пару раз глупо пошутил, смутился ещё больше, и надолго замолчал.
Вечером, за столом, она села рядом со мной и я чувствовал тепло, исходящее от её тела. Сало, Дуче и примкнувший к разговору Мажор, громко размахивая руками, спорили о национальной идее. Не найдя компромисса, начали приставать ко всем за поддержкой. Настолько назойливо, что несколько раз были посланы.
– Шаман. А ты как думаешь?
– Отвечать серьёзно или отшутиться?
– Конечно, так ты считаешь на самом деле!
– Ловите. Когда кто-то говорит о патриотизме, мне хочется его ударить. Серьёзно. И сами запомните, и детям своим передайте – записной патриот, орущий о любви к родине из зомбоящика или с трибуны – гнида и предатель. Должен быть расстрелян в первую очередь. Потому что жажду урвать и хапнуть прикрывает рваными лоскутами цвета своего флага. Ну, или берёзками. Он первый все так публично любимые им рощицы пустит на стройматериалы.
– Как-то ты слишком… грубо, что ли. Бескомпромиссно. Неужели все патриоты своей страны настолько плохи? – Лена с интересом смотрела на меня.
– А все патриоты сидят в телевизоре, что ли? Туда пускают только тех, кого сто тысяч раз проверили вдоль и поперек. Ручные правдорубы. Ну, или совсем безнадёжные. Неужели вы думаете, что наш народ так уж любит нынешнюю власть? Да она им костью в горле торчит. А выплюнуть – никак. Там ведь бронемашины, ОМОН, армия. Растопчут в мгновение. Тогда почему за оппозицию не голосуют? Потому что видят эти морды алчные, самодовольные, и думают – ээээ, нет. Вас-то, ребята, нам тут только и не хватало. Тупик, пат. Любой ход – неверный. Больше того. Я сейчас скажу страшную вещь. Только сразу не бейте, а подумайте над моими словами. Все родившиеся после девяностых обязаны ненавидеть свою страну. Вот за что современному юноше или девушке любить эту, так называемую, родину? За бесплатное образование? Оно у нас было давно. Одно из лучших в мире. Уничтожено. Сейчас уровень общей грамотности такой, что кричать «караул» поздно. Медицина? Здесь интереснее. Мало того, что вас никто бесплатно лечить не собирается, так ещё и современные грамотеи по незнанию прирежут при удалении аппендицита. Так что тоже сильно мимо. Социальная защищенность? Инфраструктура? Воспитание подрастающего поколения? Свою пустоту мы замещаем чужой тупостью. Глупость – давно мейнстрим. Дайте мне хоть один пункт, за что я могу зацепиться! Пенсии? Да наше любимое государство заставит вас побираться, как только перестанете быть трудоспособными! Государственные чиновники, потерявшие землю под ногами? Они вам так хорошо рассказывают, как они денно и нощно работают на благо страны. Только, если КПД их дел был хотя бы как у паровоза, процветания не стоило ждать ко второму пришествию. Дармоеды и казнокрады. О чём говорить, если обычный человек, видя идущего навстречу милиционера, инстинктивно хочет перейти на другую сторону дороги? Он чувствует угрозу! Не защиту от социально опасных элементов, а угрозу! Кстати, вот кого на самом деле надо называть «воры в законе».
Повисла тишина. По лицам присутствующих я видел, что они уже тоже участвуют.
– Я задам вам всем вопрос – вы что, верите, что весь этот чиновничий сброд, наворотивший себе дворцов, заработал их себе честно? Нет. Мы страна, где все всё знают, но все при этом молчат. Нас научили не верить никому, ни одному их лживому слову. Все их безмозглые сынки и дочурки мгновенно становятся талантливыми бизнесменами уже с 17 лет. Знаете, кого вся страна будет считать патриотом? Человека, который прорвётся в Верховный Совет с гранатой в одной руке, и с автоматом в другой, да покрошит все эти мерзкие рожи в мелкий винегрет. На следующий день его во всех городах отольют в бронзе! На центральной площади.
– Да ладно, – Лена недоверчиво смотрела то на меня, то на остальных.
– А ты как думала? Во всем нормальном мире государственные чиновники это обслуживающий персонал. Потому что все мы платим им зарплату. Но только не в нашем идиотском государстве. Где чинуша наворовал сколько смог, построил пятиметровый забор с колючей проволокой, натыкал видеокамер и охрану с собаками, сел в бронированный говновоз, прилепил мигалку, и помчал по неотложным делам. Слуга народа. Корочка депутата это же индульгенция на всё. Вчера ты ворюга и налётчик, сегодня – представитель партии и член комиссии стратегии развития страны в юго-восточном регионе. Уважаемый человек.
– Не может этого быть.
– Ещё как может! Или ты думала, в правительство берут самых умных, самых достойных? Честь, совесть и печень страны. Но вы так и не ответили. За что я должен любить её, страну свою? За то, что мои чиновники с умным видом заселяют её десятками миллионов иммигрантов? За то, чтобы найти нормальную работу я должен быть зятем или братом влиятельного дяди? За то, что меня и миллионы таких как я, безнаказанно грабят и убивают по вечерам? За то, что мое государство травит меня водкой и пивом гекалитрами, убивает наркотиками?
– Ты сам это делаешь! Пьёшь и вонзаешь иглу себе в руку. Никто не заставляет!
– Так может рассуждать только бессовестный политикан, кум которого, полковник милиции, крышует все местные малины. Потому что пьют и колются не от того, что денег много. А от нищеты. И вот такие рассуждальщики вместо того, чтобы работать – создавать условия для малого и среднего бизнеса, улучшать инвестиционный климат, проводить пропагандистские компании о здоровом образе жизни, создавать государственные рабочие места, улучшать инфраструктуру, словом заниматься своей непосредственной работой, наоткрывали наркопритонов, завезли палёной водки, скорчили надменную харю свою, свинячью, и умничают. Мол, вы сами такие. Быдло. Быдлу – кнут и стойло! И нечего вам что-то хорошее делать. Все равно растащите, сломаете. Асфальт новый колымагами допотопными разъездите. Поэтому дорогу лучше к моей дачке продолжить. У меня машинка хорошая, долго ездить можно.
– Прямо-таки. Открыли наркопритоны…
– Открыть – может и не открыли, но только крышу свою на них поставили. Ведь об этих хазах каждый житель подъезда знает! Да, на втором этаже, слева от лифта продают дрянь. Некоторые торчки прямо тут же и двигаются, шприцами всё завалено. Да, ходили, писали жалобы. И что? А ровным счетом ничего. Пришёл участковый, при скоплении жильцов постучался в проблемную квартиру, ему никто не открыл, да и ушёл. Понимаешь ли, в чем дело… У нас не страна застоя, не стагнации даже, а регресса. Мы от дикого капитализма прыгнули сразу обратно в феодализм. Где на определённой вотчине, обозначенной избирательными округами, резвятся в меру своих беспредельных возможностей местные депутаты при поддержке силовиков. Это давно Уганда.
– Можно подумать, у тебя в стране по-другому.
– А я про свою говорю.
– Не выделывайся, Сало. Везде одно и то же.
– А как же оппозиция?
– Оппозиция должна быть от «не могу». А не от «подвинься у корыта, дай и я хапану!» Где ты ее вообще видел? Фидель и Че – вот настоящая оппозиция. Наши – это Петрушки на ярмарке. Кривляющийся паяц в пятничном телеэфире. Днем отжал от бюджета жирный кусок, вечером с гаденькой улыбочкой поехал в телевизор. Не может миллионер бороться за справедливость. Все поголовно раскрученные «инакомыслящие» – записные патриоты. И место им – на одной сковороде с властью. Скажите мне, нет, дайте мне хоть одну причину, почему всю страну не нужно утопить в крови. Почему до сих пор на фонарях не болтается все чиновничество, или префекты эти ваши?
– Отвечу. Всем по фигу.
– А я вот, родину свою люблю,– неожиданно послышался голос Пуси.
– О! Прорезался отчизнолюбец. Ты лучше расскажи, за что срок оттянул.
– Он не виноват! – взвилась Ирина Владимировна петардой.
– Это все знают. А всё-таки, поведай девушке.
– Не хочу, – Пуся отвернулся.
– Я расскажу, чтобы ты не думала, что он злодей какой-нибудь!
– Не надо, – Пуся нежно взял её маленькую ручку своими граблями.
– Надо! – она решительно вырвала её, – у него был большой дом. На высоком берегу реки, на самой излучине. Рядом лес, огород свой, тридцать соток. Фруктовый сад! Одних яблонь да груш двадцать семь штук! Местная воротила всё приезжала. «Зачем тебе такой дом? Давай я куплю его, в город уедешь». Отказался Пусенька. Дом родительский, мать ещё жива. Да и просто не хотелось. Тогда в один прекрасный день остановили его «копейку» гаишники, да подбросили ему три патрона и почти килограмм героина…
– Восемьсот тридцать семь грамм.
– Неважно. Пришили ему всё, что могли. А перед самым судом передали – продашь хату, дадут минималку. Ну а что делать? Согласились. Даром почти отдали. Присудили ему, в общем, три года. На заключительном слове он встаёт, и говорит – вы хоть покажите мне, как этот героин выглядит. А то я, наркоторговец, его в глаза не видел. Пацаны на зоне не поверят.
– Показали?
– Неа, – Пуся засмеялся, – потом, уже в камере увидел. Сероватый такой порошок.
– Только я этому получеловеку, главе района, под порог иголок связанных положила, – глаза Ирины Владимировны сверкнули, – а ещё петуха чёрного зарубала, и голову его в подполе закопала, возле консервации. Чтобы нелюдь эта, полномочиями наделённая, сгнила заживо.
– Боюсь спросить. Получилось?
– Нет. По пьянке на мотоцикле насмерть убился.
– А чего это ты постоянно говоришь «быть этого не может», «не знаю», «не видела»… Ты в какой стране живешь? – Дуче смотрел на Лену.
– Мы земляки, – почему-то решил заступиться я.
– А у вас там рай обетованный за недельку, пока я без новостей, обозначился?
– Нет вроде бы. Но не видела нигде такого, – она пожала плечами.
– А где ты, с позволения спросить, обитаешь?
– На Шатиловке.
Я присвистнул. Ничего себе… И тут же, не выдержав:
– А родители у тебя кто?
– Папа прокурор области.
Мдаа… Повисла тяжёлая, липкая пауза. Я не мог оторвать глаз от муравья, исследующего мой большой палец. С каждой секундой она становилась всё невыносимее и, казалось, что я чувствую себя как дурак последние лет пятьдесят из прожитых двадцати девяти. Когда стало совсем невмоготу, я бросился на амбразуру, но закашлялся от сдавленного горла:
– Родителей… кхе-кхе… не выбирают.
Краем глаза увидел, как Лена с пунцовым лицом встала, и пошла куда-то.
– Идиот ты, Шаман. Сколько тебе раз говорили об этом?
– Гайка! Я что, не прав?
– Прав, конечно. Только она-то в чем виновата, что отец у неё подлец и сволочь?
– А может, он у неё честный, – сказал я и задумался. Ну да. Честный. И живёт на Шатиловке. Нет, здесь без вариантов вообще.
– Пойду я. Извинюсь.
Лена сидела на берегу, обхватив ноги руками. Подбородок лежал на коленях. Издалека мне показалось, что она беззвучно плачет. Я подошёл, примостился рядом. Заглянув в лицо понял, что ошибся. Глаза были сухие. Сама, правда, была бледнее, чем обычно, но это ни капельки её не портило. Напротив, злость отточила её черты, сделала контрастнее.
– Прости меня.
– Он мой папа, понимаешь?
– Да. Именно поэтому я пришёл прощения выпрашивать.
Она смотрела на почти исчезнувшее за горизонтом багряно-красное солнце.
– Ты купался ночью?
– Да.
– И как оно?
Я пожал плечами.
– Отлично.
– Я тоже хочу.
– Обязательно сходим. Да хоть бы и завтра.
– А почему не сегодня?
– Этого я ещё не придумал. Будешь сигарету?
– Давай.
Волны шумели, гипнотизируя, расслабляя.
– Он не плохой. Он рассказывал, как людей спасал, как они…
