— Да что с тобой такое?! — я жалко сиплю. Друг детства опускает лицо, бросает взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в его локоть, и мне приходится тут же отпрянуть, потому что этим взглядом он бьёт меня по рукам. — Я тебя не узнаю, Степ, — с сожалением качаю головой.
— Шесть лет прошло, — напоминает он.
— Вот именно! Мы не виделись шесть лет, и мне кажется, люди, которые раньше дружили, не так должны вести себя при встрече.
— А как должны? — Стёпа обводит контур моего лица, не задерживаясь ни на чем. Просто мимолетно касается глаз, носа, губ и моих пылающих щек.
Меня трясет внутри. Вполне вероятно, это заметно даже снаружи, потому что от отчаяния и его идиотских односложных ответов и таких же вопросов я впервые за десять лет хочу применить тюдан6[6], чтобы выбить из него всю непонятную дурь.
— Хотя бы притвориться, что рад этой долбаной встрече! — выкрикиваю я и толкаю его в грудь.
Совершенно неожиданно для меня Стёпа перехватывает мои кисти и поднимает их над головой. Затем притягивает к себе настолько близко, что жар его дыхания плавит кожу на моем лице.
Испуганно смотрю в его ореховые глаза. Сейчас я ощущаю себя маленькой рядом с ним. Карликом, а не бесконечной дылдой.
Он сжимает мои кисти над головой настолько сильно, что они леденеют от недостаточности притока крови.
— А если я не рад? — хрипит мне в лицо Игнатов.
Мой взгляд мечется по его лицу, царапается о его проступившую щетину, проваливается в маленькую ямочку на подбородке, карабкается по острым пульсирующим скулам и тонет в глубокой горизонтальной складке на лбу.
Он взбешен. Но и я тоже.
Не рад?! Тогда пусть катится обратно в Израиль, а лучше — к чертям собачьим!
И я хочу сказать ему об этом, но не успеваю, потому что:
— Стэф, эйфо ата?7[7]
Взволнованный голос Сары заставляет меня напрячься и повернуть голову на исходящий из прихожей звук.
Я с силой выдёргиваю свои руки. Слышу, как торопливо шлепают по полу стопы девушки и приближаются к нам.
Сара влетает в столовую и замирает в дверном проеме, увидев нас.
Мне плевать, что она подумает. Мне плевать и на её придурошного парня тоже!
Я проношусь мимо нее ураганом, разве что не задеваю плечом.
Сую ноги в балетки, от души пихнув стильные вьетнамки Сары, и выскакиваю за дверь.
Я не собиралась с ним воевать. Я просто хотела поговорить. Но если ему ни черта не сдалось наше прошлое, то мне теперь тоже.
— Юль, чай будешь? — обращается ко мне мама, когда я пролетаю мимо стола.
— Нет. Я домой, — грубо отвечаю ей и не смотрю ни на кого, хотя чувствую, что внимание всех обращено к моей персоне.
Я знаю, что мама удивлена, поскольку для них с папой я должна была быть трезвым водителем и отвезти нас троих домой.
Думаю, не будет проблемы вызвать такси, потому что я собираюсь покинуть место, где «мне не рады».
Слышу, как Софи кричит мне в спину, но я хочу побыть одна.
Мне это крайне необходимо. За сегодняшний вечер внимания ко мне было слишком много.
И когда, выйдя за территорию дома Игнатовых, я подхожу к припаркованной машине, только тогда я выдыхаю и в полной мере могу контролировать свои ощущения и действия.
Глава 7. Степан
В главе диалоги между героями ведутся на иврите
— Стэф!
Не оборачиваюсь.
— Стэф! Я с тобой разговариваю. Стой!
Перешагиваю несколько ступеней сразу.
— Ты ведешь себя отвратительно! — рычит мне в спину Сара, едва поспевая за мной. — Нам нужно поговорить. Я знала, что так будет.
Хара,8[8] я тоже!
Сдерживаюсь.
Собачиться при родителях — долбаное, мать его, неуважение, но я придурок, раз считал, что нас это обойдет стороной.
Вхожу в свою комнату. Сара влетает следом. И как только за ней закрывается дверь, я оборачиваюсь, складывая руки на груди.
— Эта Джулия… — тут же начинает шипеть она, — ты мне соврал: она тебе не кузина. Теперь мне все понятно. Поэтому ты не хотел меня брать с собой. — Сара зеркалит мои действие и встает напротив меня.
Ее глаза горят. Она сама горит и готова взорваться.
Я же… я сдерживаюсь.
Кус эмэк,9[9] я и не думал, что «моя болезнь» из прошлого под названием «Филатова Юлия» устроит мне проблемы практически с того самого момента, как я переступлю порог своего дома!
Я знал, что мы с ней увидимся, но не представлял, насколько скоро и при каких обстоятельствах. Моя детская болезнь ворвалась в комнату тем самым смерчем, каким раньше крушила деревянные бруски и мои юношеские чувства.
Мы не виделись шесть лет, и я бы предпочел не видеть ее столько же, помноженное на два.
Возбужденная, приветливая до тошноты — она всем видом кричала, как рада была меня видеть, ну а я… Моя болезнь излечилась, и я был уверен, что не почувствую ничего. Ничего.
Это было так давно, что я успел ее забыть. Я заставил себя ее забыть, вырвав из памяти каждую улыбку, игривый смех, голос и каждую черточку на ее лице. Я не думал о ней чертовых пять лет, а если и думал, то примерно так же, как о любом своем однокласснике.
К слову, я и собирался общаться с ней на свадьбе сестры как с одноклассницей. Но Юлия Филатова всегда отличалась непредсказуемостью и организовала мне проблемы сразу, как только появилась в поле моего зрения.
Я не собирался вести себя с ней, как дерьмо, но повёл. Потому что Сара, после того как пунцовая Филатова вылетела за дверь, устроила то, чем планомерно занималась в последние два месяца: вынесла мне мозг с тщательной изощренностью.
Я очуметь какой терпеливый. Я сам себе удивляюсь, и мне кажется, что последние два месяца я только и делаю, что терплю Сару и ее нездоровую ревность.
Она ревнует меня ко всему, что пишется в женском роде. Она считает, что я трахаюсь с каждой пациенткой, которую веду в медцентре у деда и его брата Натана.
Несколько дней назад Сара сказала, что я выбрал специализацию пластического хирурга только ради того, чтобы тискать сиськи, а каждая наша встреча стала начинаться с её слов: «Сколько сисек ты облапал сегодня?».
Когда я на работе, для меня женская грудь — это молочные железы, выделяющие грудное молоко для вскармливания младенцев, а пластический хирург — это не только про увеличение сисек. И как бы я ни старался донести до нее эту информацию, с аргументом — «Если ты познакомился во время приёма со мной, почему ты не можешь сделать этого с другой?» мне с каждым разом становится сложнее спорить.
С Сарой мы познакомились полгода назад, на приеме у деда Натана, которому я ассистировал и у которого уже полтора года как подрабатываю, набираясь врачебного опыта. У него же я планирую проходить годовую стажировку.
Шесть месяцев я встречаюсь с девушкой, которую четыре первых месяца трахал я, а последние два — она меня. Точнее, мой мозг.
Сара пришла на консультацию по исправлению носовой перегородки. Она хотела убрать горбинку, которая тогда мне показалась очень милой. Мои младшие братья сами не в курсе того, насколько близки оказались к истине, когда неудачно подшутили. И если бы за столом я рассказал, при каких конкретно условиях мы познакомились с моей девушкой, очередного троллинга избежать бы не удалось.
Я сберег Саре репутацию.
Ее горбинка — то, что делает Сару уникальной.
Я до сих пор считаю ее милой. Горбинку, а не Сару.
Милота и Сара — понятия несовместимые, но понял я это позже, когда Сара решила познакомить меня со своими родителями, считая, что у нас — рука об руку прямо до гроба.
Если бы моя сестра Софья знала иврит, думаю, они бы неплохо спелись. Они похожи характерами. Но, увы, Софи не в её команде. Это я понял ещё на пороге дома, когда сестра после того, как я представил Сару как свою девушку, красноречиво скривила физиономию.
Моя мать сделала примерно так же, но с толикой удивления и снисхождения в то время, как любимый сын зажал её в крепких объятиях, а отец… Отец — мировой мужик, хотя даже в его выгнутой брови я прочитал изумление. Оно и понятно: месяц назад родители приезжали ко мне в Тель-Авив на вручение диплома, и о Саре даже близко никто не знал.
То, что я в отношениях полгода, не знал никто. И Сара тоже не подозревала, что наши скупые встречи в течение недели не результат моей дикой занятости в медцентре, а всего лишь приезд моих родителей. Я не так часто их вижу. Да что говорить — мы видимся редко, и ту неделю, во время которой они были в Израиле, я эгоистично хотел провести с ними. Со своей семьей.
Я не стал знакомить Сару с родителями, черт его знает, почему. Но так чувствовал.
Не готов, не уверен, побоялся — хрен поймешь! Может, всё вместе.
Тем не менее, когда мы с мамой обедали в не самом популярном заведении Тель-Авива, каким-то немыслимым образом нас увидела Сара. Я не знаю кого мне благодарить, но разбор полетов моя девушка устроила не в ресторане, а в моей съемной квартире.
Тогда мы впервые сильно поругались. Тогда мое терпение начало давать течь.
Сара бросала в меня посуду, которая даже не моя, а хозяйки квартиры. Она орала о том, что я кобель и мерзавец. Когда я признался, что та «старая шлюха», с которой я обедал, — моя мать, Сара осталась верной себе, заменив «кобеля» на «лжеца», а «мерзавца» — на «подонка».
Короче, при любом раскладе я остался дерьмом.
Три дня назад мы вновь поругались.
Я уладил все дела со стажировкой и освободился раньше, чем планировал. В тот же день я купил билет в Россию, решив провести выпавшие свободные дни с семьей.
Вечером я сказал об этом Саре, на что получил версию того, что мой скорый отъезд — повод скорее смыться и начать изменять ей прямо на борту самолета.
Сара уверена, что я приехал не на свадьбу к сестре, а для того, чтобы поиметь всё, что движется.
Мы ругались до тех пор, пока я не купил ей билет. Даже мои доводы о том, что иврит кроме мамы в моей семье не знает никто и ей будет попросту некомфортно, Сару не остановили.
Сару не остановили мои предостережения от того, что моя семья не чета ее, в которой мне выдалось однажды побывать. В еврейской семье моей девушки чтут национальные традиции, правила поведения и воспитания, дипломатично и спокойно решая вопросы. В моей семье по-другому: мы шумим, перебиваем друг друга, у нас устоявшийся сложившийся юмор и общение между собой, в котором не каждому может быть уютно. Но держать меня за яйца Саре оказалось важнее собственного комфорта.
Я купил ей билет. А после у нас был охрененный секс.
— Она кузина, — в который раз подтверждаю свои слова, сказанные Саре в комнате. Чтобы сберечь нервные клетки Саре и себе, мне пришлось назвать бывшую подругу детства дальней родственницей, с которой мы общались в последний раз сотню лет назад.
Я говорю на несколько тонов тише, давая своей девушке понять, что и в моем доме неплохо бы уважать хозяев.
— Она не смотрит на тебя как родственника! — ядовито выплевывает Сара. — Она пялится на тебя! — Тычет пальцем мне в грудь.
Примерно что-то похожее от нее я слышал во время дороги сюда. Как только мы сели в самолет, Сара обвинила каждую стюардессу в том, что из двухсот пятидесяти человек на борту они не сводят глаз только с меня.
Два утомительных перелёта Сара насиловала мой мозг, и неудивительно, что, оказавшись дома, в знакомой, комфортной мне обстановке, я, черт возьми, позволил себе расслабиться.
— Сара, потише, — прошу сдержанно.
— То есть ты не отрицаешь, что она на тебя пялится?! Ты поэтому меня не хотел брать?! Из-за нее?! У вас что-то есть?!
Сила воли… выдержка… терпение, мать твою! Я призываю всё это, надеясь стать хорошим врачом, поэтому не позволяю себе грубить Саре.
— Я ничего подобного не заметил.
Я заметил. Какими непонимающими и ангельскими глазами смотрела на меня моя «детская болезнь». Но я, как никто другой, знаю, как этот ангел умеет проезжаться катком по чувствам.
Она так театрально и будто бы искренне была оскорблена моим равнодушием, что хочется спросить: «А не ты ли меня сама об этом просила?». Но я не спрошу, потому что сейчас мне это нахрен не нужно.
Сара обреченно прикрывает глаза, а затем, резко их распахнув, цедит сквозь стиснутые губы:
— Я повторяю еще раз: у вас что-то есть?
Бен зона!10[10]
Моя голова начинает раскалываться. Я дико устал с дороги, но моя девушка считает иначе.
— Сара, мы встречаемся полгода, — Я повышаю голос, но не так, чтобы она смогла упрекнуть меня в том, что я на нее ору. — Я разве хотя бы раз дал тебе повод считать, что где-то на расстоянии, да и вообще, у меня кто-то есть?!
Я не знаю, как донести до нее эту истину.
Я никогда не изменял Саре. У меня даже в мыслях такого не было. Я совершенно не тот, кто будет левачить, но, зараза, в такие моменты, как сегодня, у меня в башке звенит и требует сходить налево! Чтобы ее обвинения хотя бы были не напрасными!
Я, конечно, утрирую: я не мудак.
Я вырос в многодетной семье, где мой отец — яркий показатель отношения к своей половине, при том, что моя мать не самая удобная женщина.
Сара — мои первые серьезные отношения, и вводить в них традицию с леваками я не собираюсь.
— Ты делаешь это постоянно! Ты скрыл от меня приезд твоих родителей! — перечисляет Сара. — Ты и сюда меня не собирался брать. Тебе плевать на меня, — Ее губы начинают подрагивать, и это говорит о том, что в скором времени она будет реветь. Истерить, будто умер ее близкий родственник. — Меня комары искусали, а тебе безразлично. У меня огромные волдыри! — возмущенно всхлипывает она.
О, хара!
Я всплёскиваю руками и поднимаю лицо к потолку.
Немыслимо.
Перед тем, как спуститься к ужину, я доступно объяснил своей девушке, что вечера в наших краях не настолько комфортны, как в Тель-Авиве. Я предложил ей спрей — Сара фыркнула. Какие ко мне теперь претензии?!
— Сара, я не хочу ругаться, — достаточно спокойно, но твердо сообщаю я и ухожу в ванную.
Я, правда, не хочу с ней ругаться. За два месяца я понял: лучше смолчать и отступить. Сара эмоциональна, но и быстро отходит.
Моя голова трещит, и мне до ломоты в костях хочется смыть с себя этот резиновый день, в котором было много всего намешено. У меня не было времени его обмозговать, и ночью я этим заниматься не буду тоже.
Я хочу спать.
Включаю душ и встаю под прохладную воду.
Закрываю глаза, позволяя воде смыть с себя напряжение и физическую усталость.
Я слышу, как открывается дверь, поворачиваюсь на звук и вижу Сару, абсолютно обнаженную.
Скольжу по ее изящной фигуре, которую знаю, как свои пять пальцев.
Сара компактна и сексуальна: маленькая грудь, плоский живот и узкие бедра.
Я наблюдаю, как моя девушка с особой оточенной грацией вплывает ко мне в душевую, и на ее лице, кроме предвкушения скорейшего удовольствия, нет ни намека на то, что минутой ранее она прессовала меня своей ревностью.
Я отступаю, давая Саре встать под душ. Ее острые соски царапают мне грудь. Она поднимает руку и пробегается пальцами по моему животу.
Я вздрагиваю. Везде. Слежу за тем, как порочно Сара облизывает губы. Знаю, что это означает, и наблюдаю за тем, как она опускается передо мной на колени.
Смотрит снизу вверх преданными глазами. Они сейчас доверчивые и искренние, такие, как тогда, когда впервые я увидел ее на приеме — сомневающуюся и робкую.
Провожу указательным пальцем по горбинке ее носа. Очерчиваю губы, отчего Сара прикрывает глаза.
В тот день я запретил ей что-либо менять в себе.
Я вообще против вмешательства в то, что даровано природой. И если нет основательных медицинских показаний к пластике, я считаю все эти следования модным трендам и погоню за «канонами красоты» пустым и глупым занятием.
Знаю, что в дальнейшем мой основной заработок будет складываться как раз из этого, но я не поощряю. Как мужчина я не поощряю, и мне плевать, какого размера у моей девушки грудь, если она мне нравится. А Сара мне нравится.
— Тебе точно Джулия безразлична? — умоляюще шепчет она.
Шумно выдыхаю.
— Да, — отвечаю.
Зарываюсь Саре в волосы и сжимаю их в кулаке, когда чувствую, как на мой член опускаются ее горячие губы. Утыкаюсь одной рукой в кафель и закрываю глаза, под веками которых вижу длинные пшеничные волосы и кристально-голубые глаза.
Хара…
Глава 8. Степан
Втягиваю в дом два чемодана со шмотками младшей сестры Дианы. Еще два прикатит отец. Он во дворе загоняет тачку в гараж.
Когда мы ждали багаж Ди, я не думал, что половина курсирующих на ленте баулов принадлежит сестре.
На вопрос, для чего ей столько вещей, если она прилетела всего на неделю, Диана ответила в свойственной ей манере: «Я что, должна каждый день ходить в одном и том же? И не завидуй так громко!».
Закрываю за нами дверь и смотрю на сестру, падающую на пуф в прихожей.
— Ну и жара! Чокнуться можно! — Ди стягивает с головы шляпу и бросает ее на пол.
В аэропорту, куда мы поехали вдвоем с отцом, чтобы встретить Ди, я долго ржал над ее головным убором.
Из гейта Ди выплыла так, что под полями ее шляпы уместились два корейца, выходящие следом, а внимание всех встречающих и провожающих аэропорта мгновенно переключилось на сестру, поскольку в нашем небольшом южном городке так не ходят.
Но Диане, конечно же, до звезды.
— М-м-м… — Сестра втягивает носом ароматы, доносящиеся из кухни, и сбрасывает босоножки на бесконечной шпильке. — Пахнет фирменной игнатовской курицей, — хохотнув, заключает Ди.
Так оно так и есть. С раннего утра все на ушах: принцесса же должна приехать!
Мать даже близнецов припахала помогать готовить, и Сара тоже должна была. По крайней мере, я оставил ее с матерью, потому что они хотя бы как-то контактируют на иврите.
— Дочка! Приехали! — появляется мама.
Дианка влетает в раскинутые руки мамы, а я смотрю и поражаюсь: когда моя младшая сестренка успела так повзрослеть? Ди девятнадцать, и я больше не вижу в ней той мелкой щекастой рыжей девчонки, строившей по стойке «смирно» всю нашу семью. Я вижу взрослую, яркую, кудрявую девушку, строящую по стойке «смирно» любого, попавшего в зону её очарования.
Они с мамой раскачиваются из стороны в сторону, как подружки. Они абсолютно не похожи друг на друга. Ди вообще ни на кого не похожа в нашей семье, но мама рассказывала, что ее еврейская бабушка по отцовской линии была рыжей.
— Герман, малыш, привет! — Через плечо мамы Диана замечает еле выползающего на брюхе бульдога, но, услышав голос сестры,срывается с места с такой скоростью, что оставляет после себя следы, как от жженых покрышек. Никогда не видел, чтобы Герман так бегал. — Что это с ним? — поворачивается ко мне Ди и хмурится.
Улыбаюсь.
Год назад Ди случайным образом забыла бедолагу в погребе (я как раз приезжал на летние каникулы). Парень просидел в темноте и холоде несколько часов, и, думаю, после этого его психика слегка пошатнулась.
Следом за Германом из кухни вываливаются близнецы.
— Полундра! Сушите весла! Диана приехала! — веселится, кажется, Пашка.
— Шухер, пацаны, сейчас рванет! — поддерживает его второй.
— Я культурно и вежливо прошу вас обоих исчезнуть из поля моего зрения, — закатывает глаза Ди, а затем обращается к матери: — Мам, ты чем их кормила? Дрожжами?
— Чем удобряли, то и выросло. — Улыбаясь, мама игриво пожимает плечами.
— Жесть! — брезгливо морщится Ди. — Их же не прокормишь.
— Э-э-э! Мы — два растущих организма! — возмущаются близнецы.
— Вы — два растущих дебилизма, — фыркает Ди, а мама обречённо качает головой.
Ну, началось!
У близнецов и Дианы три года разницы в возрасте, и всё детство прошло в их вечных препирательствах.
— Мам, заметь, она первая начала, — жалуется Мишка.
— Диан, а ты корону привезла? — подкалывает сестру Павел.
— Она всегда на мне. — Ди делает движения руками над головой, словно поправляет корону, и высокомерно задирает подбородок.
Но в данном случае к сестренке не подкопаешься. В восемнадцать лет она получила титул «Мисс Поволжья». После этого Ди заключила контракты с модельным агентством и брендовым салоном одежды в Москве, став их эксклюзивным амбассадором. Сегодняшняя жизнь сестры — это постоянные перелеты, фотовспышки, позирования, локации и восхищенное внимание —короче, то, к чему Принцесса привыкла с детства.
— Дашь погонять? — хохочет Пашок.
— Облупишься. Закатай губу.
— Диана, мальчики, перестаньте! — сокрушается мама.
— Ты не настолько красивая, чтобы так хамить. — Близнецы отбивают друг другу «пять».
Диана кривится.
— О ваше чувство юмора можно порезаться! — парирует Ди. — Ладно, засранцы, идите сюда! — И расправляет руки, в которые близнецы мгновенно влетают.
Дианка заливисто визжит, когда братья начинают щекотать сестру.
— Корону помнете! — хохочет она, уворачиваясь от близнецов.
— Что здесь происходит? — София замирает на лестнице, а затем, увидев нашу компанию во главе с Принцессой, срывается вниз галопом. — Дианка!
Девчонки обнимаются и расцеловывают друг друга в щеки. Близнецы присоединяются к ним, и, образовав кольцо, мои братья и сёстры утыкаются лбами, весело щебеча.
Оборачиваюсь, наблюдая за тем, как с отца стекает три пота, когда он вкатывает чемоданы Ди.
Взглянув на своих дурачащихся взрослых детей, отец мягко улыбается и подходит к маме, обнимая за талию.
Не сдерживаюсь, подхожу и заключаю обоих в объятия.
Черт. Мне кайфово. Как же я скучал по этому игнатовскому семейному идиотизму и теплу.
В Израиле мне начало казаться, что я очерствел, а оказалось, мне просто нужно было вернуться домой. Иногда нужно вернуться домой…
— Разве в семье был еще один ребенок? — Диана смотрит поверх головы Сони.
Мы все замолкаем и прослеживаем за ее взглядом, который обращен на переминающуюся у лестницы Сару.
Я отрываюсь от родителей и подхожу к своей девушке, с которой за эти дни у нас образовалось перемирие. А все потому, что эти дни я проводил время с ней: мы покатались на речном трамвайчике, я познакомил ее с нашим городом и свозил на байк-шоу. Но самое главное — основной раздражитель Сары и мой личный кошмар уже несколько дней не появлялся в нашем доме. Не скажу, что меня это корежит, но, зараза, злит, когда, занимаясь сексом с одной, я кончаю с другой.
За это я чувствую вину перед Сарой.
Беру девушку за руку и заглядываю в её лицо. Оно еще бледное, но уже не зеленое.
В этом я виноват тоже.
Позавчера траванул свою девушку арбузом, который взял, как сказала мать, в «непроверенном месте».
Мне-то пофиг, я — как мясорубка, а Саре досталось.
— Диан, моя девушка Сара.
И пока у Ди от удивления вытекают глаза, на иврите представляю Саре свою младшую сестру.
— Девушка? А с Юлькой че? — удивляется Ди.
Твою ж мать.
Вся легкость, возникшая минутою ранее, улетучивается мгновенно, образуя в груди вместо себя черную дыру.
— Диана, — пихает ее в плечо мама и смотрит с осуждением.
— Наим меод!11[11] — машет сестре Сара.
— Хай! — натянуто улыбается Ди и смотрит на меня так, что я понимаю: с Дианой Саре не светит тоже.
Глава 9. Юлия
— И какая у нас программа? — спрашивает Софи, прикладывая к груди белый топ на атласной шнуровке спереди. Подруга крутится у зеркала, а Ди копается в океане барахла, которое она вывалила на ковер в своей комнате.
Я сижу рядом и поочерёдно смотрю на девчонок.
— Держи. — Откопав точно такой же топ, как у Софьи, Ди бросает его мне. — Это твой. В шесть за нами заедет джип. — Диана закусывает губу и продолжает рыться в куче шмоток. — Блин! А где мой? — раздражается.
Она привезла нам троим одинаковые белые топы, в которых мы планируем пойти на девичник. Вещи брендовые, и Ди сказала, что они для нее ничего не стоили, может быть, поэтому она так легко ими разбрасывается.
Расправляю свой топ на коленях и прохожусь пальцами по шнуровке. Ощущения приятные, и, глядя на Софи, которая успела натянуть его прямо поверх футболки, я понимаю, что смотреться на голом теле они будут сексуально.
Я не знаю, как насчет Сони, но думаю, эта вещица не станет поводом для их разлада с Богданом, поскольку топ ну очень провокационный. Я сама не уверена, что готова его надеть, но об этой неуверенности боюсь даже заикнуться перед Дианой.
— Круто! Джип с открытым верхом? — восхищается Софья и, получив кивок от Ди, подлетает к нам, усаживаясь рядом. — А что еще у тебя тут есть? — заинтересованно начинает рыться в Дианкиных вещах.
— Не знаю. Посмотри. Если что понравится, можешь забрать себе, — беспечно отзывается Ди. Она такая. При своем эгоцентризме эта девчонка настолько щедра, что вполне способна отдать последние трусы. — Кстати, пункт отправления отсюда, так что позвони своим подружкам и скажи, чтобы к шести были здесь. Без опозданий, — наказывает Ди. — Сколько нас будет? — уточняет она.
