– Галя, да что ты? Каких лет – на октябрьские виделись!
– Ах, как время летит!
– Вот-вот, голубушка. Ты-то все хорошеешь, радость моя! Боренька твой как?
– Растет, Анастас, нас догоняет.
– Вот и славно, голубушка. Это тебе.
– Розы… Белые! Дорогой мой человек, где же ты взял это чудо? Зима на дворе!
– Под снегом, милая, под снегом. Все сугробы перетрусил, самые белые отыскал – для тебя!
Сбросив верхнюю одежду в назначенные руки (как правило, мои), вновь прибывшие протискивались в коридор и передавали к столу бутылки с вином, авоськи с апельсинами и упакованные в кальку или оберточную бумагу салаты. На время праздника наш коридор превращался в некий крохотный атриум, где под двумя потолочными светильниками гости обнимались, держались за руки и пристрастно выпытывали друг у друга личные новости, будто хотели выведать собственную жизнь.
– Рассаживаемся! Ничего-ничего, в тесноте да не в обиде. Сдвиньте плотнее доски, вы же провалитесь! – командирским голосом мама зазывала всех в гостиную и рассаживала увлеченных разговорами родственников за праздничный стол.
Основным посадочным материалом служили трехметровые доски-пятидесятки. Мама хранила их в чулане, извлекала под праздник и стелила по две между табуретами. Расчет был прост: три метра на пять человек, всего шесть пролетов. Но шесть пролетов вокруг праздничного стола никак не умещались – не позволяли квадратные метры, поэтому приходилось уплотняться и соседствовать бочком – не пить же по очереди!
Но вот все расселись, разговоры смолкли и наступило праздничное ожидание. О, эта минута дорогого стоит! В ней и надежда на предстоящую радость, и притаившаяся взаимная любовь, и вера в будущее, прекрасное, как эта встреча. Будто в черной высоте вселенной летит комета Галлея, и пока она пролетает на головами собравшихся, длится минута сладостного ожидания.
Сжимая рюмку в подрагивающей от возраста и волнения ладони, первым поднимается почтенный Егор Евсеич.
– Родные мои!.. – дед тушуется. – Да что там. Живу я от встречи нашей до встречи. Знаю: пропущу разок – помру непременно. Ведь нам друг без друга нельзя. Никак нельзя…
– Ну, Егор! Праздник, а ты нелегкую поминать вздумал! – смеется тетка Авдотья, мамина сестра. – Выпей, Егорушка, по старшинству за нас всех. – лицо Авдотьи становится серьезным. – Выпей за страну нашу широкую да за детишек наших, чтоб никакая война их не тронула. Пущай худо да лихо с нами сгинут. Хватит худобе́ пялиться на русского человека!
– Авдотья, так ты ж сама!.. – слышится со стороны.
– Тьфу ты, проговорилась. С праздником, родные!
И потянутся хороводом от стариков к молодым заглавные речи, любовные признания да стишки с юморком. И будет гул над столом стоять, будто пар над рекой клубиться! А как примут по четвертой да подсластят по шестой, так и про танцы непременно вспомнят! Стол, табуреты, доски – в сторону, меня ж с аккордеоном – на возвышение.
– Боряха, барыню! С выходом! Мать честная, раз живем!
Наскоро пристегиваю ремни, развожу мехи и, притопив клавиши, беру долгий сочный мажор. По гостям, как электрический разряд, пробегает вздох накопившейся удали. Снова растягиваю мехи, выдерживаю секундную паузу – и-и… – и зачинаю выход перебором боярской кадрили. Темп придерживаю, будто вымазываю звуки из рамки с медовыми сотами…
Первой в круг выпархивает моя любимица, тетушка-красатулечка Катерина Федоровна. Расправив белые руки, плывет она ладная, красивая, «двадцатидвухлетняя»! Ей вслед подхрипывает дед Егор: «Мы Ивано́вы!» И, бросив под ноги будто в подстилок горестные архипелаговы годочки (дед четырежды сидел при Сталине), вышагивает гоголем за тетушкой. Сверкает дедов яловый сапожок. «Мы, Ивановы, завсегда в строю!» – хорохорится старик, перестукивая каблуками собственную погибель – сердечную аритмию. О том, что дед Егор болел пороком сердца, болел давно и трудно, я узнал год спустя, на похоронах. Матушка его Степанида Оглаевна вручила мне те самые сапоги со словами: «Как врастешь в них – носи и помни деда. Очень любил он людей, особливо тебя, Боречка…»
* * *
– Вот и все, – вздыхает мама, помогая мне сложить праздничный стол в обыкновенную столешницу овальной формы, – замучили они тебя?
– Да уж…
Скажу ответственно, играть на протяжении четырех часов попеременно Барыню, Цыганочку и Чардыш – дело нелегкое. Одна Барыня чего сто́ит – пальцы молотят по клавишам, как град по оконным отливам. Отыграл Барыню, требуют Цыганочку да непременно с выходом. Что тут скажешь? Снова вжимаю пальцы в клавиши аккордеона и… цыганская мелодия, подобно вырвавшейся из загона кобылице, цокая терциями по влажным мшистым валунам, уносится в степь, оставляя за собой рыхлую, как пашня, смоляную дорожку…
* * *
– Праздник закончился, – повторяет мама, снимая передник.
Я смотрю на нее, усталую, немного растерянную и думаю: «Как странно! Столько было планов, надежд, труда, и все это – пшик только потому, что в календаре закончилось праздничное число? Выходит, целую неделю мы с мамой готовились не к будущему, но к прошлому. Меня завтра ждет школа, уроки, а маму – долги и чужие мысли по телевизору…
Через много лет мне открылось другое понимание слова «праздник». Праздник не на потребу или для увеселения, но как духовное событие, как торжество добра над злом. Оказалось, что такому празднику не нужны внешние события, он, как дух, дышит, где хочет, и всегда с теми, кто в нем нуждается – праздник-уте́шитель. Я понял значение фразы: «Вы можете меня убить, надругаться над памятью обо мне, но вы не можете причинить мне зла». Отнять праздник, который всегда со мной, невозможно. Не о таком ли празднике писал старина Хэм, когда обнаружил потерянные в Париже чемоданы?
И еще. Во всяком русском иконостасе есть, так называемый, Праздничный ряд. Один из его центральных сюжетов – праздник Распятия Христова. Согласитесь, странно: как можно называть праздником столь ужасное событие? Оказывается, можно. Без Распятия не было бы Воскресения, а без Воскресения Христова – возможности человеческого спасения. Выходит, праздник – это ступенька в будущее, некая высота, на которую надо суметь подняться, удержаться и продолжить восхождение, ведь впереди еще столько праздников!
Мы же ведем себя подобно кобылице. Ломаем преграды, мчимся в ночное, а под утро (праздник закончился) с повинной головой возвращаемся в табун, чтобы состариться под кнутом коневода… Что же делать? Так ли уж грешно радоваться, загадывать желания, накрывать столы, гарцевать, как кони в дорогой упряжи? Ведь подобные чувственные радости в перечне грехов не значатся! Разве что… праздность.
* * *
Люблю поутру с удочкой посидеть. Встану часа в четыре – и на пруд! Тихо повсюду. Глядь, по дальнему бережку – цок-цок-цок – кони с ночного возвращаются. Пруд под ними парит… И кажется, кобылицы не по луговой мураве, а по воде парящей ступают. Смотрю и радуюсь!
Потом присяду на валунок и ловлю карасиков. Ловлю и удивляюсь: что-т они, мелочь пузатая, крючка не предвидят? Им бы «гостинец» пожирней да спинку опарыша маслицем помазать. Э-э, опять по воде круги пошли, поплавок гарцует, яко Барыню пляшет. Подсекаю – и вся недолга!
– Что трепещешь? Пойми, карасик, пока ты не научишься быть внимательным к собственной жизни, кто кому корм – не ясно.
ЭДУАРД АРТЮХОВ
Санкт-Петербург
Как там в народе? Их не зовут – они сами приходят. Эдуард Эдуардович Артюхов. Немного о себе? Родился, учился, служил, трудился, женился, тружусь и живу… Если тезисами из автобиографической справки: родился в 1966 году в городе-герое Смоленске, учился в славном городе на Волге —Саратове, жил и живу в городах-героях Москве и Ленинграде (ныне Санкт-Петербург), более 30 лет служил Отчизне, в том числе в следственно-прокурорских органах Советского Союза и Российской Федерации, Почетный работник прокуратуры Российской Федерации, ветеран труда, ныне пенсионер, живу, люблю и продолжаю трудиться по славу России-матушки.
Я – питомец четырех Городов
Я счастливый человек – без слов,
Я – питомец четырех Городов.
Все в объятия тепло принимали,
Как родители, все, что есть у меня, дали.
Город-воин Смоленск – родил,
С Отцом и Мамой приняв в мир.
Небогато кормил, одевал,
Человеком, как мог, воспитал.
Подхватил эстафету Саратов,
С Волги в помощь днепровскому брату,
Хоть недолго я в Саратове жил,
Меня многому он научил.
Он – учитель мой и наставник,
Грыз наук высших здесь я камень.
Камень, именно, а не орех,
Здесь в профессии заложен успех.
Велика и широка Россия,
Но столица у нее – одна.
Настороженно, с хитрым прищуром,
Принимала меня Москва.
Быстро с нею мы сдружились,
В суете вместе с ней носились,
Над проблемами вместе бились,
День и ночь на благо трудились.
Все ж сбылась и детства мечта,
В Петербург отправляет Москва.
Питер, Петроград, Ленинград…
Город – труженик и солдат.
Город Ангелов и Невы,
Наяву – цветные сны…
Кто однажды здесь побывает,
Город Питер не забывает.
Это счастье мне свыше дано,
Будто в сказке или кино…
Я счастливый человек – без слов,
Я – питомец четырех Городов.
За годы службы должности приходилось замещать разные. Не скажу, что много, но по лестнице вверх. Как присягал Родине, как она поручала. В отставку ушел с должности, по выслуге лет, первого заместителя прокурора Санкт-Петербурга, государственный советник юстиции 3 класса, но близкие, друзья, в том числе бывшие подчиненные, до сих пор называют «товарищ, генерал».
Зачастую люди в вашей должности, занимаясь литературным трудом, предпочитают жанр детектива. Вы – поэзию. Почему? И стоит ли ждать от Вас детективных книг?
Любого человека сразу настораживает, а то и пугает, слово —«прокурор». Может и я, если бы меня вызвал на беседу прокурор, испытал внутренний дискомфорт. Все мы грешны в чем-то.
Уверенно могу сказать, что среди моих московских и петербуржских коллег, прокурорских и следственных работников, много талантливых, удивительных поэтов и писателей. Одна беда- наша профессия прямо связана со скупой, регламентированной, профессиональной, служебно-деловой прозой. Нет места поэзии.
Стихи же я начал писать, как научился это делать, то есть писать. Задолго до того, как избрал и посвятил себя конкретной профессии. Профессия звучала гордо и мощно – правоведение. Юрист- правовед.
Два первых моих стихотворения я помню прекрасно, но их первенство в моей памяти уже спорно. Может это последствия современного заболевания – ковида, либо, увы, признаки первые другого – склероза. Но точно первая публичная публикация была в школьной детской стенгазете – стихотворения о Божьей Коровке. Основа сюжета – популярная в то время детская считалочка-молитва.
Божья коровка
Божья коровка села на листочек.
Красненькие крылья в черненький горошек.
Бродит по листочку пищу себе ищет.
А когда на поле, нам посевы чистит.
Божья коровка наш помощник добрый.
Если прилетаешь, это божий знак.
Знаем мы приметы, с неба что советы.
Знаем, ты кусаешься, если что не так.
Божья коровка, ты лети на небо.
Божья коровка принеси нам хлеба.
Божья коровка, ты лети на небо.
Божья коровка разгони ненастье.
Божья коровка принеси нам счастья.
Муравей
Вот ползет муравей.
Все кричат палкой бей.
А я бить не хочу.
Муравья отпущу.
Ты ползи муравей,
В домик свой поскорей.
У тебя ж есть семья.
Дома ждут все тебя.
Что касается прозы и детективного жанра, то в ответ на такой вопрос приходит, возвращаясь, мне в голову старый советский анекдот.
Собрались старые друзья на дружеское чаепитие. Стол накрыли. На столе – дефицит, шикарные шоколадные конфеты. Все кушают, хвалят, наслаждаются, а одна женщина даже не касается их. «Валентина, а что конфеты не кушаешь, не любишь?» Отвечает: «Да я на них смотреть уже не могу, 35 лет работаю на шоколадной фабрике!»
В молодости и я пробовал «шоколадные конфеты». Где-то в архиве лежат творческие прозаические позывы под рабочим названием «Записки районного следователя». Напомнили. Быть может, стоит в архиве покопаться, да и вытащить на свет Божий еще и Эдуарда Артюхова-прозаика.
Несколько ваших стихотворений были положены на музыку. Вы даже снялись в одном из клипов. Как искали соавторов? Это было целенаправленно?
Музыкальные клипы на стихотворения «Памяти поэтов» и «Не творите зло!» действительно первые шаги в новом направлении. Потом были и другие. В одном, на стихотворение «Война», я даже скромно подпевал. Соавторов посылает Бог, поэтому нет смысла их искать. Либо встретишь, либо нет.
Кстати, в клипе «Памяти поэтов» прослеживается история встречи двух авторов – поэта и музыканта. Мы повстречались на православных творческих встречах с детьми в православном центре при Храме во имя святого праведного Иоанна Кронштадтского в городе Колтуши Ленинградской области у настоятеля отца Артемия, истинного священника, творческого человека, хранителя традиций православной веры и просветителя.
Сакрально. Приход в Колтушах, в имении первого генерал-прокурора, сподвижника и друга императора Петра Первого Великого графа П.И Ягужинского, был создан по указанию императора на средства казны по прошению графа. Да и само имение было пожаловано П. И. Ягужинскому Петром Первым. По-современному, это была дача графа П. И. Ягужинского, «дача» от Петра Первого. Храм, построенный графом, не сохранился, но ныне на месте дома графа два храма, православный центр, городской парк и старый погост, памятник первому генерал-прокурору, возведенный прокуратурой Российской Федерации.
Так распорядилась судьба и Бог, что именно здесь встретились поэт-прокурор, поет-музыкант, священник-просветитель, каковых в народе уважительно называют всегда, независимо от возраста, – батюшка.
На стихи, вашего покорного слуги, создано более десятка песен. Но мне лично сжимают сердце и легли в душу две, посвященные главному человеку в нашей жизни – Маме. Песни можно найти и послушать в виртуальной среде интернет, я же приведу стихи прототипы, которые, конечно, отличаются от музыкального варианта.
Исповедь и Маме, и Богу
(рабочее название песни – Мама)
Я стихом тебя не баловал.
Я добра не замечал.
Ты его так тихо делала-
Праздник сам вдруг наступал!
Ты душою всеобъемлющей,
Сердцем, созданным добром,
Понимала жизни истину.
Мудро ты вела свой Дом.
«За добро ведь не пожалуют.
Зло лишь помнят навсегда», —
Так из зависти, наверное,
Говорили, проходя.
