– Он…
– Может, маршал в состоянии отвечать на вопросы сам, не считаете?
– Я… – неуверенно начал маршал.
– Ладно. – Иллойа вдруг резко встала. Собравшиеся переглянулись. – На этом все, господа. Оставшиеся доклады направьте моему продюсеру по зашифрованному каналу.
По залу прокатился тихий ропот. Она быстро подошла к двери и постучала. Ответа не последовало. Иллойа стояла лицом к двери, тяжело дыша. Мигрень накатывала быстро, как морской прилив. Сзади заскрежетали стулья. Она сжала кулак и со всей силы стукнула в дверь еще раз. Министр чувствовала себя как зверь, загнанный в ловушку. Клетка захлопнулась. Со спины приближались шаги охотников, они не должны были видеть ее в таком состоянии. Иллойа колотила в дверь со всей силы.
– Госпожа министр? Что-то случилось?
Толстая дверь распахнулась, и внутрь заглянул удивленный часовой. Иллойа проскочила мимо него и, не говоря ни слова, быстро зашагала к лифту. С каждым шагом на голову будто опускался стальной молот. Иллойа сосредоточилась на музыке, звучащей из колонок. Музыка всегда помогала, вытаскивала с любого дна.
Обратная дорога показалась вдвое длиннее. Лифт, будто нарочно, полз со скоростью улитки. Сто пятнадцатый этаж, сто шестнадцатый…
Министр зашла в кабинет, заперла за собой дверь и рухнула на диван. Несколько минут она лежала неподвижно, тихо и жалобно постанывая. Такие приступы стали накатывать все чаще. Иногда ей удавалось перетерпеть. Тогда Иллойа просто ходила весь день с кислой миной, пряча боль за маской высокомерия. Но с началом предвыборной гонки головная боль превратилась из назойливого писка на фоне в громогласный грохот отбойного молотка над ухом.
Когда приступ острой боли и тошноты притупился, министр скинула туфли и встала. Она добралась до стола, достала упаковку таблеток из верхнего ящика и закинула в рот пару штук. Иллойа чувствовала, как они растворяются под языком, шипя и слегка пощипывая. Доктор Уайтхорс обещал, что они начнут действовать мгновенно. И не обманул, чудо-таблетки подействовали. Она мысленно поблагодарила продюсера, который убедил Иллойу в том, что ей нужен личный врач.
Вездесущий Гаридай Март сам летал на Остров, чтобы предложить всемирно известному доктору работу. Иллойа не могла проявлять слабость на публике, особенно в преддверии конкурса. Доверять здоровье врачу из Новополиса в такой обстановке было слишком рискованно. Но в методах лечения Уайтхорс не сильно отличался от местных, он разводил руками и советовал меньше нервничать и больше гулять. Из-за таких советов Иллойа нервничала еще больше, а гуляла исключительно из угла в угол по кабинету. Но хотя бы он снабжал ее чудодейственными таблетками со своей родины. Лекарства для расширения сосудов были и в Полисе, но Гаридай Март убедил ее, что, так или иначе, в министерстве Здоровья и Науки узнают, что Иллойа пьет их таблетки. Не имеет значения, насколько теплые отношения поддерживают министры, – весь Новополис и все соседи узнают о проблемах министра Мира со здоровьем.
Иллойа почувствовала, как пульсирующая боль в висках отступает. Ноги стали как ватные. Она прилегла на диван, подложила под голову подушку в форме скрипичного ключа и закрыла глаза.
Министр начала мурлыкать под нос мелодию своей песни, вторую неделю подряд державшейся на вершине чартов. Хорошая песня, цепляет. Авторы не зря ели свой хлеб. Но для конкурса нужно что-то другое, мощное и запоминающееся, со взрывным припевом.
Она начала напевать другую мелодию. Ужасно красивую, с необычным переходом от куплета к припеву и вибрато с такой амплитудой, что отличалось от привычного репертуара министра. Теперь для нее стало очевидно: такую вещь могли написать только на юге. Инженеры-композиторы где-то схалтурили и вставили в алгоритмы, пишущие музыку, чужой код. Как же она сама не заметила, что песня ворованная?!
Пришлось сделать крайней ту девчонку из связей с общественностью – дочь пособника предателя, которая давно мозолила глаза министру. Непонятно, как она вообще попала в министерство. Гаридай за нее вступался поначалу, но потом сдался и приказ исполнил. Кому, как не продюсеру, знать, что хорошие авторы на вес золота, нельзя ими так разбрасываться из-за одной ошибки.
Избежать скандала не удалось, только сгладить последствия. Ее главные конкуренты за титул, группа «Гравитация», сократили разрыв до минимального. Впервые за двадцать пять лет журналисты заговорили о том, что министр может проиграть финал «Артиста Новополиса». Если бы не продюсер, Иллойе пришлось бы совсем тяжко. Но теперь о скандале можно было забыть и сосредоточиться на подготовке к конкурсу. Оставалось еще столько дел, но веки тяжелели – не то от тревоги, не то от таблеток. Иллойа задремала.
Проснулась она оттого, что услышала, как кто-то открывает дверь своим ключом. Это мог быть только один человек, настроение которого она научилась угадывать заранее по шагам и жестам. Сейчас шаги выстукивали нервно, дергано. Гаридай Март вошел в кабинет, и министр тут же прогнала остатки сна.
– Что такое? – спросила Иллойа, потирая глаза.
– Ты в порядке?
– Да. Так что там? – Она села, разглаживая морщины на лбу и поправляя прическу.
– Точно в порядке? Как голова?
– Будет болеть меньше, когда ты перестанешь меня мучить.
– Хорошо, хорошо. – Гаридай подошел к журнальному столику, налил полный стакан чистой, прохладной воды и осушил его в три глотка. – В общем, я все выяснил.
Он присел возле министра на край дивана и положил руки себе на колени. Вид у него был обеспокоенный. Иллойа встала, прошла к столу и заняла рабочее место, подавшись вперед. В кресле министра на нее снисходила та железная уверенность в своих силах, как у офицера полиции в выглаженной парадной форме, который любуется отражением в зеркале.
– Рассказывай.
– Лейбл, как ты уже знаешь, создан всего полгода назад, – начал Гаридай. – Тогда же основана и компания, владеющая этим лейблом. Больше ничем не занимаются, ведут только одного артиста. – Он говорил на удивление тихо и скромно, без свойственной ему театральной манеры. – Арендуют отличную студию на юго-западе. Ну, помнишь, ты там и сама записывалась лет двадцать назад. Старинное здание, там еще на входе такие гаргульи жутковатые. Особенно вечером.
– И откуда у них деньги? – перебила министр.
– Ну как тебе сказать…
– Словами скажи, Гаридай, словами! – Она приподнялась, опершись кулаками о стол.
– Ты не нервничай только. В общем, имена акционеров тебе ничего не скажут. Обычные люди. Один из них, скажем, охранник.
– Охранник?
– Бывший. Бывший охранник председателя совета директоров Высшего министерства Развития. – Он потупил взгляд и поджал губы. – Как-то так.
Иллойа рухнула в кресло. Она не моргая смотрела прямо перед собой. Туда, где в вольере спал ее карманный львенок. Снова. Ее всегда поражало, как можно столько времени спать. Малыш подрагивал задними лапами. Наверное, сейчас он выслеживал добычу в саванне, крался сквозь высокую желтоватую траву к беззаботно пасущимся антилопам.
– Высшее… Они меня сливают, – тихо пробормотала Иллойа. Трясущейся рукой она достала таблетки из ящика стола. – Меня сливают, Гаридай.
– Извини, – только и проговорил он. В этот раз красноречие покинуло Гаридая Марта.
– Но как же так? – она продолжала разговаривать сама с собой. – Я ведь символ министерства. Я – символ Полиса. Я и есть Полис!
Она со всей силы ударила кулаком по столу. Львенок в вольере вздрогнул и проснулся. Он в недоумении поглядел по сторонам, зевнул, потянулся, разминая затекшие лапы, и, учуяв запах корма, медленно побрел к миске.
– Нет, Гаридай, нет. – Иллойа затрясла головой. Было что-то в ее взгляде, от чего продюсеру стало не по себе. – Ничего еще не кончено. Они хотят войны? Окей. Они получат войну.
– Звезда моя, опомнись! Ты знаешь, Гаридай Март кто угодно, но не трус. Но это же Высшее! Совет директоров не одобрит.
– Нет, друг мой, о нет, я еще не совсем спятила. Мы пойдем войной не против них. Мы докажем, что я не размякла. Что министр Иллойа все еще держит удар. – Она уставилась на продюсера, зрачки ее были расширены. – Ты со мной?
– Ты обидела меня второй раз за сегодня.
Он грустно улыбнулся, Иллойа улыбнулась в ответ. Она повертела в руках коробку с таблетками и бросила их обратно в ящик. Львенок подбежал к краю клетки, заинтересовавшись шумом. Иллойа посмотрела на питомца взглядом строгого, но любящего родителя.
– Гаридай, почему лев ест сухой корм? – Она отвернулась от стола и встала лицом к окну, сложив руки за спиной. – Проследи, чтобы ему давали свежее мясо.
5. На юг за горизонт
Жу идет из школы. Она уже подходит к дому, когда замечает серого пса. Учителя предупреждали, что в их район из Кроми стали забегать стаи бродячих собак.
Обычно взрослые излучают спокойствие и уверенность. Даже когда началась война, они продолжали вести себя как ни в чем не бывало. Но теперь в школе с утра до вечера висит гнетущая атмосфера, которая сгущается с каждым днем. Учителя совсем не улыбаются, а старшие школьники не хулиганят на переменах. И все избегают смотреть друг другу в глаза, будто носят в сердце ужасный секрет. Жу никто не рассказывает, что это за секрет, но она чувствует, что где-то там, далеко, за земляным валом, случилось что-то страшное. Мама тоже стала беспокойной, она много курит по вечерам и часто выглядывает в окно на дорогу.
Пес, которого встретила Жу, должно быть, отбился от стаи. Он поджарый, грязный, с впавшими боками. Свалявшаяся шерсть топорщится клочьями в разные стороны, а местами и вовсе выдрана. Пес опрокинул мусорный бак и копается в нем в поисках съестного. Он не видит Жу, но преграждает путь к дому. Жу цепенеет.
На улице, как назло, ни одного прохожего, тишину нарушают только звуки клацающих в мусорном баке челюстей и монотонный шум каштана за спиной. Она уже видит крышу своего дома впереди. Однако мать на работе. Она должна была встретить Жу из школы, но ей пришлось задержаться. Отец уехал на рыбалку несколько недель назад и до сих пор не вернулся. Позвонить некому.
Где-то на соседней улице раздается гудок автобуса. Пес нервно вздрагивает, поднимает голову, принюхивается, медленно переводит красные слезящиеся глаза на одинокую девочку. Самообладание подводит Жу. Она разворачивается, срывается с места и бежит так быстро, как не бегала никогда. На полпути к каштану она слышит позади злобный лай. Перед глазами плывут темные круги, она не видит ничего по сторонам, только спасительное дерево впереди.
Что-то скрипнуло, и Жу открыла глаза. Вокруг были разбросаны вчерашние находки: отсыревшие бумаги, разбитая фотоголографическая панель, опрокинутый ящик, разбросанные детали механических игрушек. Она слабо застонала и прикрыла один глаз. Сквозь мутное окошко под потолком в гараж проникал свет. Не электрическое свечение уличного фонаря, а теплые солнечные лучи, которые падали прямо на лицо. Наступило утро.
Она попыталась приподняться, но после ночи на холодном полу мышцы не слушались, каждое движение отдавало острой болью в пояснице. Шею жег след от веревки. Голову распирало от выпитого вчера и от роившихся в ней мыслей, которые жужжали будто растревоженное осиное гнездо. Из-за шума в ушах Жу не сразу смогла различить, откуда исходило тихое поскрипывание, разбудившее ее. В гараже был кто-то еще. Она попыталась резко вскочить, но не вышло. Тогда Жу на четвереньках отползла к стене и села, прислонившись к ней спиной. Туман в глазах понемногу рассеивался.
Уже знакомый старик примостился на табурете у выхода. В одной руке он держал фляжку отца Жу. Пальцы другой руки крутили веревку с петлей на конце.
– Узел неправильно завязала, – пробормотал он, не поднимая головы.
Некоторое время Жу просто сидела и смотрела на непрошеного гостя неподвижным взглядом. В отличие от их предыдущей встречи, она не пыталась вспоминать борцовские приемы. Круглое суровое лицо старика было непроницаемо, широкий лоб и массивная челюсть производили устрашающее впечатление. Жу вдруг поймала его взгляд. Глаза были как у отца – такие же грустные и задумчивые.
– Ясно, – наконец прохрипела она. Собственный голос казался чужим и далеким.
Старик еще некоторое время осматривал узел.
– Могу научить, если не передумала.
Он отбросил веревку в сторону, достал из внутреннего кармана потертого черного плаща пластиковую бутылку и поставил ее на пол, затем встал и направился к выходу. У самой лестницы он обернулся и посмотрел на Жу. Та щурилась, подставив лицо потоку солнечного света. Старик покачал головой и вышел.
Жу сложила руки на животе и вздохнула. Из горла снова послышался скрип, будто медленно закрывалась тяжелая железная дверь со ржавыми петлями. Жу закашляла, подняв в воздух пыль с куртки. Пылинки взмыли вверх и, как крохотные балерины, закружились в причудливом танце, выписывая кульбиты в лучах яркого света. Жу наблюдала за пылинками, пока те не закончили выступление. Она запрокинула голову и снова подставила лицо солнцу. В окошке изредка проскальзывали тени – ноги прохожих. Они спешили по делам: на работу или в школу. Еще недавно Жу и сама была такой торопливой тенью, мелькавшей каждое утро в чьем-то окошке.
С первых недель в министерстве она с готовностью вызывалась ехать в командировки, от которых отказывались коллеги. И когда платформа междугороднего поезда заезжала в вакуумный тоннель с мерным жужжанием, она затыкала уши от вездесущей безликой музыки берушами, откидывала спинку кресла и забывала обо всем. Там, куда она направлялась, ее ждала скучная работа, дома – недописанные отчеты. Но в поезде она могла отдыхать и при этом не чувствовать угрызений совести. Ведь Жу не бездельничала, как сказала бы мать, а неслась вперед на скорости четыре тысячи километров в час, пересекая моря и континенты.
Теперь ее захлестнуло похожее чувство: она сидела на месте и не шевелилась, но одновременно неслась в пространстве с огромной скоростью. Только не вперед, а вниз. Часов в гараже не было, личка не работала. Неизвестно, сколько времени она провела на полу, глядя в одну точку. Если бы не ноющая боль в каждой клеточке тела, она бы не двигалась вовсе.
Жу нехотя поползла к лестнице. В бутылке была зеленоватая вода, отдающая тиной. Жу понюхала ее, пожала плечами и выпила все до последней капли без особой брезгливости. Она отбросила бутылку в сторону. Та несколько раз отскочила от пола и покатилась в угол. Жу поморщилась и взялась за голову. Ей показалось, что бутылка громыхнула как пустая жестяная бочка, которую толкнули с холма.
Охая и держась за стену, Жу побрела наверх.
– Кажется, я тебя прогнала, – прохрипела она осипшим голосом, заходя на кухню.
– Ничего, я не в обиде.
Старик сидел за столом спиной к двери и с аппетитом уплетал из кастрюльки какое-то сероватое варево. Напротив стояла полная тарелка этой же субстанции, больше похожей на сырую глину, чем на приличную еду.
– Это было не извинение. – Жу тяжело опустилась на табурет и осторожно понюхала дымящуюся жижу. Запах оказался не таким омерзительным, как внешний вид. – Просто удивляюсь, что ты вернулся.
Старик полностью сосредоточился на завтраке. Он не торопился, каждое движение было плавным и отточенным и больше походило на священный ритуал, чем на обыденный прием пищи. Соскоблив со дна кастрюли остатки каши, он отправил ложку в рот, облизал ее и довольно причмокнул.
– Могу сказать то же самое про тебя. Ты не похожа на местную. – Он бросил на нее взгляд. – Не-ет, ты не из Кроми.
– А при чем тут Кромь? – опешила Жу. – Да, мы далеко от центра, но, как ни крути, в Полисе. Кромь – это же… – она задумалась, подбирая нужное слово, – трущобы вонючие.
Старик захохотал звонко и заразительно, будто ничего смешнее в жизни не слышал. Первый раз с их знакомства он не хмурился. Жу поддалась порыву и тоже улыбнулась, хотя и не поняла почему. Старик напомнил сказки, которые она слышала в детстве. Про деда с седой бородой, который с наступлением холодов ходит по домам с огромным мешком и дарит детям подарки. Жу, когда была маленькой, всегда думала, что он не приходил к ним домой из-за Станции управления погодой. Холода ведь никогда не наступали.
– Хочу тебя обрадовать. – Старик почесал нос. – Твой дом теперь часть вонючих трущоб.
– И кто же так решил? – прохрипела она. – Кучка бродяг захватила дома, водрузила флаги и постановила, что теперь тут Кромь?
– Никто ничего не захватывал.
Он достал из кармана платок и обмахнул бороду. Затем взял пустую кастрюльку и поставил в раковину.
– Иди отдохни. Я пока кран дочиню. – Он с укором посмотрел на Жу.
Немного помедлив, она пожала плечами, встала из-за стола и побрела в гостиную. Жу рухнула на знакомый диван и шумно выдохнула. Тот приветственно скрипнул пружинами и принял ее в свои объятия. Диван был первым давним другом, который обрадовался Жу. Она прижалась к нему щекой, закрыла глаза и тут же провалилась в глубокий сон.
***
Она стоит посреди незнакомой улицы. Рядом рвутся снаряды. Они летят откуда-то из-за горизонта, со свистом падают на голову, разносят в щепки крыши и стены домов, взрываются, осыпая все вокруг градом осколков, камней и битого стекла. Но ничто не может причинить ей вред. Она, будто привидение, наблюдает за происходящим со стороны.
– Эй, Жу! Не стой столбом! Давай, давай, шевелись!
Она с удивлением смотрит под ноги. «Мячик» из экскурсионного поезда нетерпеливо притопывает ногой в лакированном ботинке и протягивает ей поднос. Но на нем не изящные бокалы с коктейлями, а винтовочные патроны.
Жу не раздумывая хватает поднос и бросается вперед, поминутно оглядываясь. Улица за спиной превращается в руины, снаряды рвутся все чаще. Звуки разрывов сливаются в один непрекращающийся рев. Впереди все затянуто густым дымом. Жу забегает в плотную завесу и останавливается. Теперь гром канонады звучит приглушенно, откуда-то издалека. Она бредет дальше, хотя не может ничего разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Со всех сторон нарастает неразборчивый гул: сначала тихо, а затем все громче и громче.
– Жу, где ты? – вдруг кричит мужской голос.
– Мы тебя ждем, – добавляет женский.
Она на мгновение замирает, а затем бредет на голоса. Гул становится все четче, и вскоре до нее доходят отдельные звуки. По спине бегут мурашки. Тысячи голосов кричат, стонут, ругаются, молят о помощи. Ей слышатся и выкрики знакомых людей, но они растворяются в общем шуме.
Жу бредет дальше, дыхание учащается, взгляд лихорадочно бегает по сторонам. Она пробирается сквозь густой дым, не разбирая дороги.
Вдруг она спотыкается и падает. Поднос выскальзывает из рук, и патроны с металлическим звоном разлетаются в разные стороны. Жу пытается встать, но нога в чем-то крепко застряла. Она присматривается. Сквозь плотную пелену дыма проступают очертания человека, лежащего на земле лицом вниз. Он держит ее за щиколотку обеими руками. Под ним растекается красное пятно. Лужа становится все больше и больше, и ее край уже подступает к Жу. Она пытается выдернуть ногу и отползти, но у нее ничего не получается. Где-то вдалеке жалобно воет собака.
***
Жу проснулась и долго не могла прийти в себя. Страшное видение стояло перед глазами. У нее до сих пор тряслись руки и звенело в ушах от взрывов. Первые мгновения после пробуждения всегда были самыми тревожными. Она постепенно отделяла кошмары от реальности, насильно вытаскивая себя из сна. Но на этот раз и то, что произошло за последний день в реальности, больше походило на абсурдный кошмар. Особенно новое знакомство в старом доме. Жу начала сомневаться, что старик вообще существовал.
– Проснулась? – Старик зашел в комнату бодрым шагом и развеял сомнения. – Держи. – Он бросил на пол пару поношенных синих кроссовок. – Эта обувка лучше подойдет, чем твоя.
– Для чего подойдет?
– Работу тебе искать будем.
– У меня есть работа, вообще-то. – Она села и потерла глаза.
– Тогда что ты тут делаешь второй день подряд?
– Второй день? – По спине пробежал холодок.
– Ну да. – Старик пожал плечами. – Ты проспала почти сутки.
– А у тебя есть где зарядиться?
Он вышел и через минуту явился с маленькой черной коробочкой. Жу поднесла руку, и на запястье появился индикатор зарядки.
– А электричество откуда? – Она покосилась на старика.
– Ворую, – невозмутимо ответил тот и почесал нос.
