– Логично.
– У соседей. Они в курсе. – Он пожал плечами. – Я помогаю им, они – мне.
Пока заряжалась ее личка, Жу присмотрелась к старику. Теперь он не казался ей таким уж и старым. Морщины никуда не делись, но он держал спину прямо, двигался легко и достаточно проворно, хотя и сильно припадал на левую ногу. Бородка его была аккуратно пострижена. Если бы не потрепанный плащ с поднятым воротом и выцветший свитер крупной вязки, он мог бы сойти за одного из престарелых воротил Полиса, которым открыты двери во все министерства, а по субботам они летают на Остров на личном самолете, чтобы сыграть партию в теннис с тамошними аристократами. Но будь он хоть бездомным, хоть аристократом, слово «работа» в его устах звучало одинаково противоестественно.
Батарея зарядилась, и Жу дважды стукнула по запястью. Она проверила баланс банковского счета, вздохнула и скрепя сердце перевела абонентскую плату за телефон. На дисплее тут же всплыли уведомления о десятке пропущенных звонков и нескольких сообщениях. Она вздохнула еще раз и открыла последнее сообщение.
– Все еще не нужна работа? – Старик заглянул ей через плечо.
Жу цокнула языком и с досадой взмахнула рукой, отключая дисплей.
– Что мне нужно будет делать?
– Я заплачу.
Старик пошарил по карманам и вытащил пластиковую карту. Водитель автобуса покосился на странную парочку и немного помедлил, прежде чем закрыть двери. Они прошли в заднюю часть полупустого салона.
На одном из сидений спал человек. Он тихо похрапывал, взобравшись на спаренные кресла с ногами. Свисавшая до пола рука крепко сжимала пустую бутылку. Когда Жу проходила мимо, в ноздри ударил характерный запах.
– Еще же только утро! – возмутилась она вслух.
– В Полисе на работу просыпаются ближе к обеду? – обернулся старик. – Ну так привыкай. Мы встаем рано.
– Да нет, я не про себя, я имела в виду… – Она многозначительно кивнула в сторону пьяницы. – Ладно, забудь. – Она махнула рукой, поймав недоуменный взгляд старика.
– Я ничего не забываю. Память как у слона. – Он постучал по голове. – Видела слонов когда-нибудь?
– Видела. В министерстве.
– Карликовых?
– Ну да.
– Нет, это не то. – Он слабо улыбнулся. – Я видел настоящих. На востоке.
Настоящих слонов. Старик либо врал, либо… Война и последовавшая эпидемия выкосили большую часть фауны. Но и до того слоны не водились по эту сторону Стены. Она посмотрела на старика. Ну и в какую компанию ты вляпалась на этот раз, Жу?!
– О, Дед! Здорово! – полный мужчина с завидным проворством вскочил с одного из кресел. – А я слышу, голос знакомый.
– Приветствую. – Старик крепко пожал протянутую руку. – Как жена?
– Лучше. Спасибо.
– Рад слышать. – Он кивнул Жу в сторону свободных кресел в самом конце салона и снова обернулся к мужчине. – Если еще что нужно будет, скажи Рени, он меня найдет.
Жу устроилась у окна. Снаружи моросил мелкий дождь. Автобус ехал на юг через тот самый зловещий пустырь, на который ей с детства запрещалось заходить. Это были дикие, неизведанные земли, опасные и загадочные. Теперь же она видела перед собой самый обычный пустырь, обнесенный забором из ржавой сетки. Сухая, выжженная земля. Кое-где торчали редкие пучки желтоватой травы, ветер носил из стороны в сторону пластиковые пакеты.
Старик распрощался со знакомым и сел рядом с Жу.
– Дед? – Она кивнула в сторону недавнего собеседника старика. – А он не староват для твоего внука?
– Меня все так зовут. Ты тоже можешь.
Жу усмехнулась. Она работала в министерстве Мира, присутствовала на дипломатических приемах, ее обучали этикету. Но за два дня она так и не спросила, как зовут старика.
– Ладно. А я – Жу. – Она посмотрела на Деда. Тот крутил в руках пластиковую карточку, которой расплачивался за проезд. – А у тебя нет лички, что ли?
– Нет. – Он покачал головой. – Была. Теперь нет.
– Ты, случаем, не из этих, – она закатила глаза и покрутила рукой у виска, – не из Отрицателей?
– Нет. Хотя знаю пару человек, и они не такие уж и сумасшедшие, как о них говорят.
Автобус тряхнуло. Он переезжал пути наземной железной дороги – верный признак того, что промышленная зона близко. Наземные поезда использовались только для транспортировки грузов и оборудования.
Теперь их окружали угрюмые кирпичные здания. Жу почувствовала, как ей становится труднее дышать. В горле запершило. Автобус на секунду остановился на перекрестке, и Жу бросила взгляд в даль широкой, прямой улицы, которую они пересекали.
По обе стороны дороги стояли два одинаковых вытянутых здания, уходящих в горизонт. Где-то там, вдалеке, они заканчивались двумя зеркально стоящими трубами. Бордовые, с черной полоской копоти на вершине близнецы-великаны выпускали вверх клубы дыма, заволакивающего небо над Кромью.
– Долго еще? – спросила Жу, не отворачиваясь от окна.
– Уже надоело? – Дед удивленно поднял брови. – Мы только в начале пути.
6. Перед грозой
Все началось с голубя. С белоснежного тельца на мокром асфальте. Он лежит, растопырив крылья, словно распятый ангел. Черный сторожевой пес скалится за решеткой замороженной стройки, из его пасти стекают слюни, капают на песок, сворачиваются в маленькие комочки грязи. В своей голове пес уже вонзил клыки в белоснежное тельце, рвет его на куски, ощущая сладкий, металлический привкус вязкой крови. Еще, еще, еще. Кровь стекает в желудок и бьет в голову. Ему хочется выть от восторга. Он больше не раб, не покорный слуга людей. Он вернулся к истокам, и никакая цепь его больше не удержит.
Рвать. Кусать. Выть.
Кровь. Плоть. Такая теплая и свежая. Давно позабытое ощущение.
Но в нос больно впивается решетка, не дает выскочить на дорогу. Это сводит пса с ума. Он мечется из стороны в сторону, повизгивая от предвкушения. Рвать! Кусать!
Пес старается сдерживать инстинкты. Разум должен оставаться трезвым. До поры. Люди не любят безумных собак. Они начинают бояться и осознавать, что приручили дикого волка.
Ну ничего, ничего, подходящая возможность обязательно подвернется, и уж тогда он своего не упустит!
И терпение пса вознаграждается свыше. За первым голубем следует и второй. Третий, четвертый, пятый – сотни птиц замертво падают на землю.
Рвать. Кусать. Выть.
Кровь…
Часы на стене бьют полдень. Жилистый мужчина средних лет в военной форме заходит в импровизированный штаб наемников, стряхивая пыль и пепел с одежды.
– Еще двое заболели, Штерн, – докладывает вошедший. Командир сидит в кресле у стола, опершись на локти. Он не обращает внимания на товарища и продолжает изучать карту местности. – Плохо дело. Врачи не знают, что за напасть. Да и враги зажали нас, как крыс в угол.
– Крыс? Мы, что ли, крысы? – шипит Штерн. – Нет, Улич, я знаю всего одну. Одну тощую, изворотливую министерскую крысу.
– Ты говорил с ним? Со своим человеком из Высшего?
– Нет. Не выходит на связь.
– А с министерством Мира пробовал?
– Да, Улич, пробовал, – рокочет низкий голос с заметным раздражением. – Юная госпожа министр соблаговолила лично пообщаться.
– И?
– Черные Вороны останутся оборонять стратегические объекты.
– Ясно. Не поможет нам никто, – заключает Улич. – А что с боеприпасами?
– Цена остается прежней. Она сказала, что с оружейниками сговориться не удалось.
– Врет.
– Врет, конечно. И не пыталась. Не хочет расстраивать акционеров министерства. – Полковник Штерн бьет кулаком по столу. – Не затем оружейники спонсировали ее на конкурсе, чтобы потом нести убытки.
Снаружи раздается далекий грохот и спустя несколько секунд пронзительный свист. Затем снова грохот, но гораздо ближе. Снаряд падает где-то на соседней улице.
– Мы же заодно сейчас, хоть и служим Высшему. – Улич снимает каску и чешет затылок. Он не повышает голоса, даже когда злится. – А акционеры Мира не расстроятся, когда северяне вторгнутся в их драгоценный Полис?
– Есть и хорошая новость. – Штерн притворно улыбается. – Министерша сообщила, что раз уж боеприпасов нет и мы не пользуемся артиллерией, то она, так и быть, разрешает вернуть пушки до истечения срока аренды.
Очередной снаряд рвется совсем рядом, и в стену бьет град осколков. Улич осторожно выглядывает в щель в заколоченном окне. Дым от догорающего автобуса клубится вдоль дороги. Округа выглядит вымершей. Местные жители давно разбежались, а противник предпочитает вести обстрел на расстоянии и не вступать в ближний бой. Пока не вступать. Улич отворачивается от окна.
– Ты, кажется, обещал легкую прогулку, Штерн. Говорил, что через неделю будем пить пиво в Северопорте.
– Заткнись, Улич, – отмахивается командир, возвращаясь к карте. – Что-нибудь придумаем.
– Мы всегда выходили сухими из воды, – продолжает Улич. – Пришла пора платить по счетам. – Он усмехается. – Никогда бы не подумал, что Армию Штерна разобьет Северопорт.
– Ты замолчишь или нет?
– И отступать-то некуда, сколько ты в карту ни пялься. Мы уже в Кроми бьемся. Куда дальше? Глубже в город? А потом? Вести бои на улицах Полиса? – Он обреченно вздыхает. – Война проиграна, Штерн. Надо рвать контракт с Миром.
Штерн вскакивает на ноги. Огромная мускулистая фигура застывает, как статуя древнего бога войны. В ладони у него оказывается пистолет, полковник держит его на вытянутой руке, целясь в голову друга.
– Не знал, что под моим началом служат трусы. – Тень от стоящей на столе лампы скрывает половину зловещей гримасы. Ноздри раздуваются от тяжелого дыхания.
– Ты не туда целишься, полковник. – Улич невозмутимо опускается в кресло и вытаскивает из кармана фляжку. – Твои враги в другой стороне.
За окном разрывается еще один снаряд. С потолка на стол падает кусок штукатурки. Дисплей карты пару раз мигает.
– Я знаю, где мои враги, – цедит Штерн. Он медленно опускает оружие. Щелкает предохранитель. – Они повсюду.
– Не здесь, полковник. Не в этой комнате. – Улич прикладывается губами к фляжке, поглаживает донышко и прячет ее обратно в карман. Затем устраивается поперек кресла, свесив ноги с подлокотника, и прикрывает глаза. – Разбуди, если что.
Отдохнуть ему, как обычно, не удается. Стены и потолок трясутся от жуткого гула, Улич просыпается. Он выскакивает на улицу с автоматом на изготовку и чуть не врезается в Штерна. Тот стоит, сложив руки за спиной, и вглядывается в ночное небо. Сама земля дрожит от десятков беспилотных самолетов, медленно плывущих на север. Улич замирает в недоумении.
– Крыса решила помочь? – Он толкает полковника локтем. – Или министерша?
Где-то за полями на севере небо освещают лучи прожекторов. В воздух взвиваются огненные струйки. Стрекочут зенитки северян, но стая железных птиц невозмутимо продвигается дальше. Первые всполохи рвущихся бомб раздирают горизонт. Лицо Штерна остается мрачным. У Улича тоже неспокойно на душе, он достает сигарету и закуривает.
Ко всему можно привыкнуть. Близкие разрывы не так страшны, когда в каждую воронку в округе легло уже по два-три снаряда. Свист пуль и осколков превращается в скучный аккомпанемент серых будней, а раненые или погибшие товарищи со временем становятся математикой войны, печальной, но неизбежной, а потому предсказуемой. Нужно лишь понять закономерности. Оценить и принять обстановку, в которой оказался, и реальность встает на рельсы рутины.
Но авианалета Улич не видел несколько месяцев и предсказать его никак не мог. Что-то повернулось с ног на голову там, на самом верху. Люди в деловых костюмах изменили вводные данные и без того непростого уравнения и, не сообщив об этом, спустили решать его Уличу и Штерну. И вот теперь Улич ждет, чтобы полковник развеял тревогу. У того всегда есть нужные слова, чтобы подбодрить людей. Но на этот раз их не оказывается.
– Крысы – подлые звери. Крысы не помогают. Крысы спасают свои шкуры. – Штерн цокает языком и качает головой. – Что-то не сходится.
– А чему сходиться-то? – Улич пытается перекричать звуки боя. – Они там поняли, что проиграют, если не помогут. Разумно.
«Нет, не разумно!» – практически кричит его внутренний голос. И Штерн вторит:
– Бомбить, не согласовав с нами? Выпустить в трубу месячный бюджет министерства, не сказав нам ни слова? Ты забыл, почему Полис войну развязал? – Вздувшаяся на виске Штерна вена, кажется, вот-вот лопнет. – Чтобы подорвать экономику Северопорта, вот почему. – Он вытягивает руку в направлении взрывов. – Это похоже на подрыв экономики Северопорта? Нет, это кучка наемников в чистом поле. – Он качает головой, глядя на лавину стальных птиц. – Столько денег впустую. Они бы потратили их, только если бы знали, что это выиграет войну. – Штерн сплевывает на землю. – У них есть план.
– И почему же тогда не поделиться с нами?
– Потому что мы не часть этого плана.
Улич затягивается и выпускает в воздух облачко дыма. Самолеты все продолжают сбрасывать бомбы куда-то за горизонт. Некоторые машины загораются и падают, пораженные огнем с земли. Другие взрываются прямо в воздухе. Но железную лавину не остановить. Небо на горизонте пылает. Кажется, что рассвет наступил на несколько часов раньше.
– Улич, разведай, когда все стихнет.
– Дрона послать?
– Нет. Возьми пару ребят и сходи сам. Только без шума.
– Сделаю.
Взрывы продолжаются всю ночь, а следующее утро выдается непривычно тихим. После авиаудара из-за холма перестают прилетать снаряды.
Улич поднимает согнутую в локте руку, двое бойцов, следующих за ним, замирают на месте. Вокруг мирно покачиваются стебли кукурузы высотой с человеческий рост. Небольшой клочок поля, чудом уцелевший посреди выжженной равнины, заканчивается. Улич крадется вперед и раздвигает стебли.
Они подбираются к самой вершине холма, из-за которого по ним несколько дней велся обстрел. Подобрались быстро и тихо, не встретив ни техники, ни живой силы противника. Ни одного патруля или наблюдательного дрона за всю нейтральную полосу. Улич поправляет висящую на боку электромагнитную пушку. Он уже десять раз пожалел, что взял ее с собой. За все время они наткнулись только на несколько турелей, но и те были отключены, а лишние полтора килограмма на поясе стали напоминать о себе уже через пару километров пути.
Погода стоит жаркая и безоблачная. Улич в очередной раз смахивает капли пота со лба под каской и дает сигнал продвигаться вперед. Локатор по-прежнему молчит. Они ползком приближаются к вершине и заглядывают на ту сторону.
Земля изрыта глубокими воронками настолько часто, что Улич не сразу различает прикрытые маскировочной сетью вражеские траншеи посреди ям и наполовину зарытых в землю орудий. Людей, однако, не видно. Ни единого часового. Он сверяется с локатором еще раз. Судя по координатам, штаб северян в нескольких десятках метров от них. Улич нервно обшаривает взглядом все складки местности. Каждый холмик, каждую кочку, за которой может скрываться противник. Глаз опытного следопыта не локатор, его не обманешь. Но и глаз не засекает движения.
Северяне, вероятно, бросили поврежденные пушки и сменили позицию. Не идиоты же они, чтобы сидеть смирно, пока их ровняют с землей! Для группы Улича это значило еще несколько часов беготни под палящим солнцем. Он облизывает пересохшие губы и с надеждой смотрит на собирающиеся на горизонте тучки.
– Вперед, – оборачивается он к своим людям. – Ищем, куда они ушли.
Группа быстро движется вниз, Улич приглядывается и размышляет на бегу. Вчерашний обстрел изрядно потрепал северян. Те оставили на поле боя десятки орудий, многие из пушек выглядят вполне боеспособными.
Слишком много бросили северяне. Подозрительно много. По спине карабкаются мурашки. А не ошибся ли он? Бросить орудия и отойти на безопасное расстояние – это то, что предпринял бы сам Улич. Но если противником руководит кто-то вроде Штерна? Человек, который считает «безопасность» синонимом «трусости». Этот условный вражеский Штерн оставил бы лагерь под покровом ночи, совершил марш-бросок налегке, чтобы выйти во фланг настоящему Штерну, застал бы того врасплох и покончил с войной одним ударом.
