Он отрывает взгляд от иглы и смотрит на меня так, словно я задала самый глупый вопрос из возможных.
– Именно они управляют классификацией крови и подтверждают группу каждого сиринити: рожденного в коммуне или присоединившегося позже.
– Мне говорили, что их двенадцать, но я вижу только семь.
– Остальные погибли при падении первого города сангвинаров или в облаве моровов на Стену.
Собираюсь уточнить, но Блэквуд обрывает меня взмахом руки.
– Сейчас не время для пустых разговоров. Пора начинать.
По его указанию подхожу к круглому возвышению у стола. На боковой грани золотом выгравирована надпись «IN LUMINE VERITAS. IN SANGUINE VITA». «В свете – истина. В крови – жизнь». Очень в духе людей, живущих за счет чужой крови. В этот момент я наконец понимаю, почему это место кажется мне таким некомфортным. Все из-за его стерильности, которая возведена в степень священной чистоты. Сиринити не почитают медицину как науку: они превратили ее в религию. И теперь их вера в исцеление наконец обретает смысл.
Блэквуд кладет шприц, подняв взгляд на Архонтов. Те остаются неподвижны, но я замечаю, как один из них едва заметно кивает.
– Подойди, – произносит Блэквуд, и я невольно повинуюсь. Дождь льется через отверстие купола, холодными дорожками стекая по коже. Бордовая ткань тут же намокает и прилипает к телу, как и угольно-черный сюртук Блэквуда. Но его, похоже, это не смущает. Взяв со стола изогнутый кинжал, он неспешно подступает ко мне.
– Протяни руку.
После короткого колебания я все же слушаюсь. Ожидаю символического надреза, но вместо этого Блэквуд хватает меня за запястье, переворачивает и одним движением глубоко рассекает кожу над венами. Господи!
– Ай! Ты что, с ума сошел?!
Пытаюсь вырваться, но его хватка удерживает меня намертво.
– Не дергайся. – Он подставляет золотой кубок под струйку крови. Движения такие точные, холодные. Как у хирурга на операции, а точнее, патологоанатома. Будто он обращается не с живым человеком, а с анатомическим экспонатом. Боже! Этот парень совсем голову потерял! Не знаю, что он себе надумал, но я не соглашалась терять жизнь ради ритуала!
– Я могу умереть!
На его лице не дрогнет ни одна эмоция. Красные струйки стекают на белый мрамор и смешиваются в желобах с дождевой водой, но никто даже не вздрагивает. Архонты наблюдают за происходящим, словно за представлением, роли в котором распределили задолго до моего появления. Наконец, набрав достаточно, Блэквуд отпускает меня и добавляет в кубок несколько капель из хрустального флакона.
Сначала ничего не происходит. Дождь все так же звенит по стеклу. Моя кожа все так же покрывается мурашками от холода. Но затем поверхность крови дрожит, и по бордовой глади расходится золотистая рябь. Они проступают медленно, словно невидимая рука рисует в чаше орбиты. Седьмой, десятый, одиннадцатый… Пока к кровавому узору не добавляется последнее кольцо, замыкая рисунок. Блэквуд шумно выдыхает, вздымая глаза к балкону.
– Реакция завершена. Группа крови определена – двенадцатая.
Архонты переглядываются, синхронно поворачиваясь к фигуре в центре, сидящей выше остальных. Ее молчание тянется так долго, что воздух будто становится гуще. Я с трудом делаю вдох. Сиринити. Слово, которое недавно казалось чужим, теперь отозвалось пульсацией под кожей. Значит, они были правы. Я – единственный выживший представитель самой редкой группы крови. Господи... Как такое могло произойти? Если дядя что-то подозревал, почему умолчал? Блэквуд подзывает жестом Скретча. Тот берет второй кубок и направляется к проходу слева, ведущему, как я понимаю несколько секунд спустя, на подвесной мостик под куполом.
Голова начинает кружиться, то ли от полученной информации, то ли от кровотечения. Прижимаю к себе руку, но это не помогает. Теплая жидкость разливается по груди, окрашивая кожу красным, но дождь, как молчаливый приспешник, тут же стирает следы насилия, вместе с моей хрупкой надеждой на выздоровление. Когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, Блэквуд подступает ко мне и вонзает что-то в кожу. Спустя мгновение я замечаю в его затянутой перчаткой ладони шприц с красной жидкостью. Это кровь? И как, ради всего святого, мне помогут эти жалкие несколько кубиков, когда я уже потеряла почти четверть литра?
– И это все? – не выдерживаю. – Мне нужно сделать перевязку!
Шум дождя начинает отдаляться, словно меня утягивает под воду. Пытаясь удержаться в сознании, поднимаю голову к небу, когда под куполом мелькает металлический блеск. Сначала я принимаю это за вспышку молнии, но, всмотревшись, понимаю: это отблеск кинжала. Один из Архонтов надрезает запястье и подставляет руку под золотой кубок, который Скретч держит словно святыню. За ним то же делают остальные, пока сосуд не наполняется кровью всех семерых.
– Почему ты ничего не делаешь? – обращаюсь к Блэквуду. – Я истекаю кровью… Мне нужна помощь…
– Уверена? – Бросает он взгляд на мое предплечье. Медленно убираю ладонь… и вздыхаю от удивления, ведь на месте пореза лишь чистая кожа. Ни капли крови. Ни следа увечья. Даже шрама от лезвия не осталось. Что? Но... этого не может быть.
– Как это возможно?
Судорожно провожу пальцами по руке, пытаясь убедиться, что мне это не мерещится. Неужели все рассказанное сиринити... правда? Непонимающе поворачиваюсь к Блэквуду, но он лишь перехватывает мою руку и поднимает ее к свету, под взгляды семи пар глаз, проглядывающихся сквозь прорези масок. Легкий кивок, и тот наконец обрывает хватку.
– Классификация завершена. Ты готова перейти к клятве?
Я тихо усмехаюсь.
– Серьезно? После того как ты разрезал мне руку?
– Надрез был предусмотрен ритуалом.
– В следующий раз предупреждай, когда «часть процедуры» будет включать попытку довести меня до полусмерти.
Он впивается в меня сверлящим взглядом, в котором так и читается «не испытывай мое терпение», а после повторяет все таким же строгим тоном:
– Ты готова произнести клятву?
– Готова, – спустя время выдавливаю я.
Он становится напротив меня и начинает громким, торжественным голосом:
– Кровь признала тебя одной из двенадцати. Отныне ты стоишь перед коммуной не как гостья, а как та, кому открыта истина. Готова ли ты принять свою группу не как дар, а как долг?
– Да, – отвечаю я, хотя голос звучит тише, чем хотелось бы.
– Клянешься ли ты хранить тайну существования сиринити, ставя ее выше страха, сомнений и собственных интересов?
– Клянусь.
– Обещаешь ли ты не отворачиваться, когда того потребует выбор?
Я соглашаюсь, но чем больше требований звучит, тем очевиднее становится: это не просто вступление в закрытую общину, а долг, который неизбежно потребует от меня жертв. Но готова ли я перечеркнуть все, что знала о мире и шагнуть туда, где прежние убеждения останутся лишь обломками прошлого?
Свет хирургических ламп скользит по стеклянным шкафам. Дождь барабанит по стеклянному куполу, будто отсчитывая последние мгновения моей прежней жизни. И будто откликаясь на эту нарастающую тяжесть, Блэквуд внезапно задает вопрос, который выбивает меня из колеи:
– Клянешься ли ты бороться во имя исцеления и не отвергать истину, даже если она отвернется от тебя?
Ответ застревает в горле. Не знаю, почему, но сейчас в его словах слышится вовсе не торжественность, а предупреждение. Чувствую, как десятки глаз выжидающе впиваются в меня, но взгляд Блэквуда режет еще острее. Словно он слышит в клятве не красивые слова о верности, а то, о чем здесь предпочитают молчать. Нужно ответить. Нужно что-то сказать, либо уйти раз и навсегда, пока мне предоставляют выбор. Потому что дальше такой возможности уже не будет.
– Блум?
Вижу, как Архонты склоняются над балконом в ожидании ответа. Одновременно, как один слаженный механизм. Ну же, не молчи. Скажи что-то!
– Клянусь... – наконец выдавливаю под торжественный раскат грома.
В этот момент Скретч спускается с балкона и протягивает мне чашу.
– Выпей, чтобы скрепить клятву.
– Это же кровь!
Боюсь, что после такого ответа Блэквуд снова потянется к кинжалу, но вместо этого он лишь неспешно берет у Скретча сосуд.
– Этот выбор ты должна сделать сама. Выпьешь – присоединишься к коммуне. Откажешься, – он выдерживает короткую паузу, – останешься носителем двенадцатой группы, но не станешь стражем. Двери обители закроются для тебя навсегда.
Последнее слово болезненно цепляется за сознание, но волнует меня другое.
– А как же Эми?
Золотисто-карие глаза встречаются с моими.
– Это больше не будет заботой коммуны.
То есть они просто оставят ее умирать... Теперь все зависит от меня: мое будущее, спасение Эми и всего народа сиринити. Могу ли я отказаться от шага в пугающую неизвестность ценой жизни близкого человека? Могу ли эгоистично сбежать, оставив его один на один с неизбежным? Выбрав сторону сейчас, я уже не смогу отступить. Но права на ошибку у меня нет.
Пальцы сжимаются на холодном металле. Внутри густеет темная, вязкая, почти черная жидкость, от одного вида которой меня начинает мутить. Капли дождя стекают по плечам, над куполом гремит гром, но я его не слышу. Все, что отдается в ушах, – мое собственное дыхание. Слишком быстрое. Слишком неровное, будто легкие протестуют против неумолимости ситуации. Мне хочется оттолкнуть Блэквуда и убежать домой. Хочется проснуться в своей комнате и осознать, что все это было лишь сном: сиринити, Верхориат, купол и монстры, обитающие среди нас. Это не мой мир, не моя борьба. Я не понимаю их правил, законов, этих ритуалов, похожих на операции, и самих людей, превративших кровь в святыню. Но сделав это, я обреку Эми на участь дяди, а я не могу этого допустить. Если ради сестры придется шагнуть в кошмар, значит, так тому и быть. Медленно подношу кубок к губам и делаю глоток. Ради дяди. Ради Эми и каждого, чья судьба теперь неотрывно связана со мной.
Жидкость оказывается теплой и густой, как сироп с металлическим привкусом, от которого меня едва не выворачивает. Скретч берет кубок с моей кровью и направляется к балкону, но чем дальше он отступает, тем сильнее замедляются его шаги.
– Что за черт? – Резко останавливается он.
– Сейчас не время для возни. Выполняй приказ.
– Но, сир, ее кровь... С ней что-то не так.
Блэквуд направляется к Скретчу, но стоит ему взять в руку кубок, как его лицо вмиг меняется. Брови выравниваются, рот приоткрывается. За все время знакомства я впервые вижу у него выражение столь явного удивления.
– Не может быть...
Ранее слаженные и синхронизированные Архонты резко поднимаются, перегибаясь через край балкона. Один даже делает шаг к мостику, будто собираясь спуститься. Почему они так переполошились? Что происходит? Подхожу ближе и заглядываю в чашу. Сначала вижу лишь бордовую жидкость – густую, плотную, как расплавленный гранат, с двенадцатью кольцами на поверхности. Но затем... цвет меняется. Становится глубже, ярче, темнее. Кольца расползаются по крови тонкими прожилками, пока в ней не проступает едва заметный фиолетовый оттенок.
Не может быть. Я столько раз резала палец, и каждый раз кровь была красной, обычной, человеческой. Но это... Это просто невозможно...
– Что это? – выдыхаю, слыша, как мой шепот тонет во встревоженном гомоне. Архонты судорожно поворачиваются друг к другу. Их движения рваные, голоса сбивчивые, как у расстроенного хора. Или механизма, в котором внезапно обнаружился изъян. Внезапно одна из фигур срывает золотую маску и поворачивается к нам. Его грозный тенор отбивается от стен так гулко, что остальные смолкают мгновенно.
– Кто привел ее сюда?
Черная вуаль соскальзывает с его плеча, но высокий воротник-стела скрывает лицо в черной тени. Я замечаю лишь бледный подбородок и плотно сжатые губы, застывшие в жесткой, почти болезненной складке.
– Я, мессир. – Поднимает голову Блэквуд.
– Ты хоть понимаешь, что впустил в нашу обитель?! Уведи ее отсюда. Сейчас же!
– Но чаша...
– Я сказал немедленно!
Оглушающий стук сотрясает стены, отдаваясь болью в висках. Это Архонт бросает с балкона фолиант, и тот ударяется о мрамор, распуская по залу долгий звенящий шлейф. Блэквуд хватает меня за руку, утаскивая к боковому выходу быстрее, чем я успеваю среагировать. Мы выходим в сад, и мир вокруг мгновенно погружается во тьму. Дождь хлещет по дорожкам, ветви царапают руки и плечи. Гроза рвет небо в клочья, будто предупреждая о неминуемом. Но Блэквуд продолжает идти, не взывая к знакам природы.
– Что это было? – пытаюсь перекричать грозу я. – Почему они так на меня смотрели?
Не отвечает. Даже не оглядывается. Лишь тащит меня все дальше. Мимо статуй, чьи тени в вспышках молний кажутся живыми. Мимо фонарей, которые то вспыхивают, то гаснут, будто боятся привлечь внимание. Так быстро, что я едва поспеваю, скользя по мокрой дорожке.
– Блэквуд, не молчи. Скажи что-нибудь!
– Ты хоть понимаешь, что натворила? – Резко застывает он, отчего я чуть не врезаюсь в него.
– Я натворила? Это вы меня сюда притащили!
– Тебя не должно быть здесь. Это все ошибка.
Почему? И что значит фиолетовая кровь? Эй! Не успеваю и рта раскрыть, как Блэквуд тотчас же оборачивается.
– Стой! – Догоняю его я. – О чем ты говоришь?
– Забудь о ритуале и о том, что видела сегодня.
– Что это все означает?
– Я сказал, забудь.
– Не смей уходить! – Перекрываю ему дорогу, толкнув его в грудь. – Это ты меня сюда притащил! Если это и была ошибка, то твоя!
Блэквуд останавливается. Мокрые пряди спадают ему на лоб, делая лицо еще суровее. Он смотрит на меня не мигая. Долго, пристально. Слишком. И в этом взгляде отражается одновременно тревога, злость и такая лютая ненависть, какой я еще ни у кого не встречала.
– Да, я действительно ошибся. Но не потому, что привез тебя сюда, а потому что решил, будто ты нуждаешься в спасении. Не следовало этого делать. Нужно было дать морову тебя убить.
Удар грома прокатывается над головой. Сад вспыхивает белым светом, обнажая все, что прятала ночь. Блэквуд растворяется во тьме, оставив меня под ливнем. Мокрую, напуганную, дрожащую, словно отвергнутую собственным миром. Миром, к которому я больше не принадлежу, но и к новому присоединиться не могу. Я приняла решение, понимая, что не смогу его изменить, но вовсе не думала, что застряну между сторонами, которым я одинаково не принадлежу. И что мне теперь делать?
***
Я встаю не потому, что выспалась, а потому, что больше не могу смотреть в потолок. Всю ночь лежала с открытыми глазами, слушая треск дров и вой ветра за окном. Утро я встречаю в уединении своей комнаты, ставшей единственным безопасным местом. Мне повезло, что я смогла отыскать к ней путь в непроглядной ночи. Однако до этого я продрогла так, что едва смогла разжечь огонь.
Весь последующий день я провела в ожидании: шагов, людей, голосов, звуков. И каждый раз, когда кто-то проходил по коридору, мне казалось, что это идут за мной, чтобы выпроводить из поместья. Я была готова вернуться домой и забыть об этой истории, была готова отправиться на поиски Эми, в надежде, что удастся доставить ее в больницу. Единственное, к чему я не была по-настоящему готова, – это к стуку в дверь, прозвучавшему в застывшей тишине как приговор. Несколько секунд я смотрю на дверь, не находя сил подняться. Что ж, момент настал. Нельзя больше оставаться в неизвестности.
Поднимаюсь с кровати и медленно подхожу к двери, выглянув в щель. Я ожидала увидеть Блэквуда. Уж он бы не отказал себе в удовольствии лично выпроводить меня из поместья. Но вместо него в коридоре меня встречает другая фигура в черном, вышитом серебром сюртуке.
– Bonjour, дитя, могу я войти?
Молча отступаю, впуская Кристиана внутрь. У него подозрительно невозмутимый вид для того, кто пришел сообщить плохую новость. Хотя он всегда так выглядит. Он проходит, осматривается, неспешно выглядывает из окна, будто наши с Эми жизни не висят на волоске. Лишь спустя мучительную паузу он неспешно начинает разговор.
– Вчера все прошло несколько нескладно. Это, верно, навело на тебя тревогу?
Я молча опускаю голову.
– Вы пришли отправить меня назад?
– Назад? – Отворачивается от окна он.
– В Уинтер Парк. Я ведь не завершила ритуал, а значит, не могу стать частью вашей коммуны.
