Я закусила губу. Денег было мучительно жаль. Но “гнилушкой” пользоваться больше не хотелось вплоть до того, что я готова была отменить утренние пробежки.
С другой стороны… раз уж этот артефакт столь противен нынче моей трепетной натуре…
Я решительно нащупала в кармане куртки кольцо среди прочей мелочевки. Убедилась, что это именно то кольцо.
И с самой обаятельной улыбкой протянула “гнилушку” Момо:
– Предлагаю равноценный обмен!
– И десять франков в придачу!
– С ума сошел?! Думаешь, я не знаю – эта твоя “мышь” магию жжет, как топка, да еще без самовосстановления заряда модель! На подзарядке у мага разоришься!
Торговались мы до хрипоты, неистово, с азартом. Сбив в итоге сумму доплаты на две трети, я сунула Момо деньги, сгребла теперь уже свою “летучую мышь” возбужденная, счастливая от удачной покупки и приятно проведенного времени, и уткнулась носом в куртку мужчины, стоявшего прямо за моей спиной так тихо, что я и не заметила. Не почуяла.
Сначала я подумала, что это просто бестактный покупатель.
А потом… А потом он заговорил:
– Здравствуй, девочка моя. Я так рад, что нашел тебя… почему ты не пришла на встречу?
* * *
В кафе было тепло. Старинный граммофон, заботливо омоложенный каким-то наверняка начинающим магом (они часто берутся за подобные подработки – обновить старые вещи), мурлыкал гортанным голосом Марго Жаклин, бывшей на пике славы лет тридцать назад. Капуччино и свежая булочка с шоколадом, принесенные официанткой, источали упоительный аромат, а сказочная зима за окном подмигивала гирляндами.
А у меня внутри, где-то в животе, скрутился мерзкий ком, отдающий тошнотой в горло, который никак не хотел рассеяться. Я сидела, обхватив чашку ладонями, смотрела на елочку, нарисованную на пене шоколадной крошкой, и никак не могла поднять глаза на дядюшку. Причем сейчас, когда он сидел передо мной, открыто улыбался и рассказывал о том, как и чем занимался последние несколько месяцев и каких успехов достиг, я даже сама не могла понять почему. И чувствовала себя дура-дурой.
– …конечно, предстоит еще немало работы, но я уверен, что все получится. Ты ведь меня знаешь, я не пропаду. Но я что-то болтаю и болтаю, просто так давно тебя не видел, соскучился. Расскажи, Кэсси, как твои дела?
Глаза пришлось поднять.
Дядя по-прежнему улыбался. Тепло и очень по-отечески, так что я окончательно перестала понимать, чего же я три этих года боялась.
Мои родители погибли, когда мне было тринадцать. Автокатастрофа. Других родственников не было. Папа был поздним ребенком да и сам женился довольно поздно, так что его родители едва дожили до моего рождения, и я их толком даже не помню. Бабушка маму воспитывала одна и скончалась незадолго до моего одиннадцатилетия. Так что после аварии я оказалась в детском доме.
Правда, ненадолго.
Буквально через пару месяцев на его пороге появился некий Квентин Морель, утверждающий, что я его племянница, и что он не позволит, чтобы дочь его брата оставалась в этом “клоповнике” хоть еще один день.
Я не то, чтобы хотела оставаться в “клоповнике” (хоть и не понимала, почему дядя так его называет, потому что там не то, что клопов, но и даже мышей не водилось), но и как относиться к появлению этого чужого мужчины в моей жизни не знала. Оказалось у папы был младший брат, который очень много путешествовал, объездил весь мир, и как раз был в очередной поездке, когда узнал о том, что его дорогой брат скончался, оставив сиротой малышку Кэсси.
Эта история не совсем объясняла, почему я никогда не слышала о дорогом дядюшке. Но когда взрослые отчитывались перед ребенком?..
И когда даже директриса подтвердила, что дядя Квентин действительно мой кровный родственник по всем документам, во мне зародилась надежда.
Вот только государственная система, совершенно не приспособленная к обретению сиротами возникающих из ниоткуда родственников, к появлению дяди Квентина отнеслась более чем прохладно. Количество бумаг, которые он должен был предоставить, увеличивалось прямо пропорционально количеству уже предоставленных.
И у меня в памяти отчетливо отложилось, как я сидела на скамейке в приемной директрисы, а из-за плотно закрытой двери доносились неразборчивые голоса. И нет, со звукоизоляцией в кабинете все было в порядке, просто никакая звукоизоляция не могла справиться с таким ором.
Дядя вышел из кабинета хлопнув дверью, раздувая ноздри, излучая бешенство. Он повернулся ко мне, и у меня внутри в тот момент все сжалось от ужаса. Что он обвинит во всем этом меня, что он решит, что все это того не стоит…
Но ярость в обращенном на меня взгляде продлилась от силы несколько секунд, а потом ее будто выключили. И голос, обращенный ко мне был оглушающе ровным и спокойным, улыбка – теплой, а слова – обнадеживающими.
“Не переживай, Кэсси, дядя Квентин со всем разберется”.
Через неделю я уехала из детдома…
И сейчас он смотрел на меня с той же улыбкой, которая так запала мне в душу.
– Все хорошо, – пробормотала я, сообразив, что мне задан был вопрос, а я на него так и не ответила. – Учеба как учеба.
– Ну-ну, – дядя укоризненно покачал головой. – Я выяснил, что ты одна из лучших учениц курса и как бы не всей академии, есть чем гордиться!
Он расправил плечи, лучась этой самой гордостью, тряхнул кудрями, которые куда больше подошли бы лохматому подростку, а не мужику слегка за пятьдесят. Но дяде эта прическа удивительным образом шла, он вообще весь целиком вызывал исключительно симпатию и всегда нравился людям.
Я продолжала молчать. В душе царил паршивый раздрай. Насколько три года назад я была уверена в своем решении исчезнуть, настолько сейчас не понимала, что происходит. Я думала, он будет злиться, вспоминать все мои грехи за пять предыдущих жизней, требовать, чтобы вернулась. Ведь я бросила его, украла деньги…
– Кэсси… – дядя протянул руку и накрыл мою ладонь своей, заглядывая мне в глаза. У него был пронзительный голубой взгляд, как будто в самую душу заглядывающий. – Если ты не хочешь говорить о прошлом, то не будем, хоть я так и не понял причин твоего поступка. Ты ведь могла бы со мной поговорить, объяснить… Впрочем, это все уже неважно. Важно, что я тебя нашел, что с тобой все в порядке. Кстати, в знак нашего воссоединения у меня для тебя подарок. Постоянно таскал с собой, надеялся, что смогу тебя где-то подкараулить. Держи, мне кажется, для твоей учебы пригодится.
Он вытащил из внутреннего кармана куртки толстую прямоугольную коробочку и положил передо мной. На коробочке отсвечивал золотым перечеркнутый крест на крест шестигранник – одна из лучших марок артефактной техники. Внутри могло быть только одно, но поверить в это было невозможно. Может быть, он просто использовал коробку, чтобы убрать подарок?..
Не выдержав зудящего любопытства, я подцепила крышку ногтями.
Под крышкой в атласном белом гнездышке лежал тот самый телефон, на который я уже несколько лет капала слюнями. Последняя модель. Как у гросс Теккера!
Я с трудом сглотнула эти самые слюни.
Внутри отчаянно дрались, вырывая друг из друга клочья шерсти, два демона. Один требовал не брать от этого человека ничего и никогда и вообще сваливать поскорее, а лучше бросить все и еще разок переехать. А второй орал, что первый дебил, и на такой телефон мы заработаем еще не скоро, если вообще заработаем, а вот если он у нас будет, то как раз-таки станем еще более крутыми специалистами и точно заработаем и если что отдадим все до последнего сантима!
– Это слишком, – пробормотала я, вцепившись пальцами в колени, чтобы не вцепиться ими в телефон, потому что тогда мы с ним срастемся, как половинки “Полярной совы”. Боги, пусть он сейчас скажет что-нибудь такое, что вернет меня с небес на землю, а ситуацию на круги своя.
– Ерунда, – отмахнулся дядя Квентин. – Мы же семья, а семья должна друг другу помогать. Я вижу, что ты пока еще не готова к разговору. Поэтому поговорим в следующий раз.
Он поднялся, и я дернулась, но он опустил мне руку на плечо.
– Посиди, отдохни. Наверняка, быть лучшей ученицей в лучшей правовой академии страны дело нелегкое. Я оплачу. И да, мой номер забит в телефон. Позвони мне, ладно?..
Дядя клюнул меня поцелуем в макушку и удалился, что-то весело насвистывая, не забыв задержаться у кассы.
На столе остались лежать булочка и телефон, а ароматный кофе отчаянно остывал в чашке…
Вивьен
Внезапно оказалось, что Морель симпатичная.
То есть, прям вообще симпатичная, не только голая.
Да и других достоинств у нее оказалось полно. И главным из них оказалось то, что с ней было легко и ненапряжно. Как с приятелем. С приятелем-умником, вроде Жан-Шарля Тессье, который втихую считает тебя чем-то вроде примитивной формы жизни, но по-дружески прощает тебе этот недостаток. С таким на развеселую вечеринку до утра не закатишься, но и мозг за твои несовершенства от тебе выносить не будет.
Но с Морель, при всём при этом, еще можно было и потрахаться. Тут она обходила Шарля как стоячего!
Идеальная, в общем, девчонка: любит секс, умеет пошутить, не пилит… А что заскоком на тему учебы – так и на солнце есть пятна.
Я бы, может, вообще в нее влюбился – но Морель выставила условие “никаких отношений”, а с соблюдением договоренностей у нее был пунктик.
Провожая одобрительным взглядом круглую попу, обтянутую джинсами, я немного завис, а потому пропустил тычок локтем от Дамьена:
– Интересно, у нее вообще сиськи есть?
– Сейчас не будет, – с ленцой отозвался я.
Дамьен, не вдуплившись, весело уточнил:
– Чего не будет?
– Зубов, говорю, у тебя сейчас не будет, если хлебало на завалишь, хамло. Морель, между прочим, про тебя гадостей не говорит.
– Ты охренел? – Сузил глаза друг.
А я не охренел, я набычился, уперся взглядом ему в переносицу и подобрался, готовясь собственноручно подтверждать свой прогноз.
Некоторое время мы с Дамьеном мерялись взглядами, а потом он отступил. Поднял руки, ухмыльнулся, спуская тему на тормозах:
– Ладно, ладно, был не прав! – И весело оглянулся на остальных. – Ну что, парни, по пиву?
Он сгреб за плечи ле Ру и Фонтэна, и потащил их в сторону и так опостылевшего за будние дни студенческого бара. Под дружное ржание моих приятелей-имбецилов и разноголосые “У-у-у!”, “О-о-о!” и “Наш Вив, кажется, влип!”
Обиделся, засранец.
Я это констатировал где-то даже с удовлетворением.
Дамьен, конечно, мне друг, и друг он неплохой, но тут дело такое… Если хочешь, чтобы он что-то точно услышал – нужно сразу говорить жестко. Иначе потом придется всё равно говорить жестко, только вдобавок еще бить морду, и обижаться Моранж будет в два раза дольше.
А какие у моих девчонок сиськи – это вообще не его собачье дело.
В баре было пустынно – выходной же, кто сюда вообще ходит в выходной?
– О, отлично! Мест полно! – Возликовал Дамьен, как будто ожидал чего-то другого, и занял козырный столик у окна.
– Ага, – ворчливо поддакнул я. – Все в город ушли.
Мы, между прочим, тоже могли бы. Там хорошо, там свежие лица… Может, удалось бы пересечься с Морель!
Моранж сделал вид, что не услышал.
Я сделал вид, что не ухмыляюсь: ну чего его дразнить, он и так бесится.
Пивные кружки со стуком опустились на стол. Официантка, улыбнувшись, водрузила в центре блюдо с чипсами-орешками и удалилась.
– Ну, рассказывай! – Потер руки Люка, и подтянул к себе пиво.
Светлое, хотя заказывал темное.
– Какого демона, ле Ру! – Жан-Шарль возмутился и попытался отобрать свой заказ, но Люка, паршивец, сражался как лев, хоть и был не прав, и Тессье, плюнул и подтащил к себе стаут ле Ру.
Люка отсалютовал ему кружкой, празднуя торжество тупой силы над интеллектом, и присосался к светлому, а меня в ребра пихнул локтем Тома:
– Ну, чего молчишь? Делись давай! Как она в ко…
Я легонько, самую чуточку, развернулся к нашему пижону, ка-а-апельку наклонился, нависая.
– Как ты с ней замутить умудрился, я хотел сказать, – переобулся в воздухе Тома и улыбнулся мне, как святая невинность.
Парни смотрели с жадным любопытством, и я приосанился, расправляя плечи и глядя на парней свысока:
– Эх вы, сосунки! Ладно. Не плачьте! Папа вас научит, как закадрить девчонку…
Первое пиво закончилось, и мы заказали по второму, дружно освистав всем суровым мужским коллективом Тома, взявшего вишневое пиво.
Жан-Шарль снова заказал светлое, и снял его прямо с подноса, не дав Люке ни единого шанса, и вынудив того пить свою кислятину.
Парни, потоптавшись еще немного по мне и моих внезапных вкусах, смирились, что горячих подробностей не будет и переключились на темы поинтереснее.
– …и вот стоим мы с Тома как два придурка, с “умывайкой” в кармане, а этот упырь, хозяин “Пьяной русалки”, оказался магом и орёт как ушибленный, что сейчас он всех просветит сканером, и узнает, кто притащил в его заведение эту гадость! – энергично жестикулируя, Люка рассказывал, какую очередную дичь они с Тома сотворили.
Сам Тома, с истинно императорским величием забив болт на наше осуждение, тянул свое девчачье пойло и тонко улыбался.
– Нахрена вы вообще ее туда потащили? – Не выдержал Дамьен, который слушал Люку, вольготно развалившись на диванчике. – Там вообще активные артефакты запрещены.
– Кроме защитных и медицинских, – вставил педантичный Жан-Шарль.
Люка вскинулся:
– Ну так… это… Думали, на танцполе активируем, с девок косметические иллюзии послетают – прикинь, хохма! А пока они будут визжать, мы с Тома себе хорошеньких выберем. Ну, интересно же посмотреть, что у твоей подружки под иллюзией! Может, она крокодил! Откуда мы знали, что там на входе сканер стоит?
Дамьен спрятал лицо в фейспалме:
– Деби-и-илы! Если “Пьяная русалка” вся в иллюзиях, как праздничная ель – в шариках, то конечно, там на входе сканер!
– Да “умывайка” вообще слабенькая!
– Ага, слабенькая, только танцпол накрыла бы!
– Ой, иди нахрен, умник! Короче, мы с Тома выпившие были, и не сообразили, ага?
И меланхоличный Фонтэн, элегантно и мечтательно оторвавшись от пива, подал голос:
– Позволю себе вставить ремарку: то, что наш дорогой друг Люка называет “выпившие”, я бы назвал иначе. Скажем так: ходить мы еще могли, соображать – уже нет!
