– Можно было и по другой щеке, – сказал он шёпотом, глядя на заляпанную в крови ладонь. В воздухе всё стоял аромат хвои со сладким, дурманящим запахом. Хотя, быть может, дурманила вольговская бодяга. Он зашёл в комнату, в которой казалось, что от храпа сотрясается всё, что не прикреплено к полу. Приблизился к окну, оно очень удачно выходило к конюшням, свистел сквозняк. Спутница блондина уже безропотно склонилась над ним, окликнула конюха, старик вышел. Эртур почувствовал, как слипаются глаза, прилёг, ощутив, наконец, как ужасно устало его тело за прошедшие сутки. Послышалось ржание коней, гости отправились восвояси. Засыпал он долго, случай на дороге не давал покоя.
***
Эртур дышал ртом громко и сбивчиво, он словно захлёбывался воздухом, его челюсть странно двигалась в такт дыханию. Серое небо виднелось сквозь сухие кроны, вороны наблюдали за телами, висящими на деревьях. Стройно в ряд взывали они к Эртуру пустыми, изъеденными глазницами, казалось, что они обратились бы к нему, будь у них языки. Но слышно было лишь карканье и собственное дыхание.
Он глянул вниз, на руках у него лежал командир Белого Креста – Марло Ха'ггри, в его черепе зияла дыра, из которой всё никак не получалось выпасть чему-то белому, жёлтому и красному. Глаза его закатывались, а едва уловимый шёпот терялся средь истошных криков. Эртур дёрнулся – то кричали люди на деревьях – они извивались, а узлы всё туже стягивались на шеях, сменяя крики на сухой хрип. Ветер уносил все звуки. Эртур взглянул на Марло, приблизился к нему ухом, наконец, разобрал шёпот:
– Эртур… как больно. Моей голове холодно… странно холодно, Эртур, тот выродок… горец, он меня зацепил тем… тем топором, правда?
– Тише, Ха’ггри, тише… Скоро придёт Аниквас, он тебя мигом заштопает, – врал Эртур, отводя глаза. Одни боги знали, как же ему не хотелось отводить глаза.
– Эртур! – крикнул Марло, растирая кровь на его щеке. Капитана вырвало желчью. – Эртур, они… они… я умираю?
– Брось, Марло, ты ведь не лекарь, откуда тебе знать. Да, ты ранен, ранен чертовски тяжело, но ты не умираешь.
Он вновь глянул вглубь леса, тёмный силуэт виднелся на горизонте, медленно манил за собой рукой.
– Чтоб тебя чёрная смерть изъела!
Гневный крик Гюнтера вырвал Эртура из сна, отчего он резко сел на кровать, глядя в никуда ошарашенными глазами. Пока он пытался унять стучащее в висках сердце, к нему прилипло ощущение чего-то неладного на его лице. Эртур прикоснулся к щеке, она была чуть мокрая, но рана уже затянулась, взглянул на пальцы – на них осталась вязкая белесая субстанция, он чертыхнулся вслух, привлёк внимание возницы.
– Эртур, беда! – Гюнтер ловко подскочил, став трепать компаньона за грудки, тот лишь смотрел на него пустым похмельным взглядом. Эртур видел, как губы извозчика двигаются, а гримасы сменяют одна другую, то оголяя, то снова пряча остатки жёлтых зубов.
– Тпру! Гюнтер, полно! – Эртур схватил его за руки, попытался ухватить взглядом извозчика, но их было трое. «Ясно, всё ещё пьяный, – подумал он».
– Где девка?! – не унимался возница.
– Какая девка? – Эртур лёг на перину, заложив руки за голову.
Гюнтер присел рядом, вздохнул так, что на момент показалось, будто он сдуется. Извозчик весь осунулся, произнёс:
– Да вчерашняя, с рыжей копной…
– Они вынуждены были отправиться в путь этой ночью, ты спал.
Возница застонал, закрыл лицо руками, упёрся в колени, застонал повторно, чуть более усердно.
– Ну хватит! – Эртур ткнул его в поясницу, он тут же почесал её, обиженно озираясь. – Кто не успел, тот опоздал, мог и не спать, раз такое дело.
– Так Эртур! Уснул-то я не сам, паршивица меня усыпила, дурман выпить дала, хорошее, говорит, пойло, нате! Я глотнул и свалился так быстро, что ты даже не успеешь сказать «что?!», когда узнаешь, что золота у меня больше нет.
– Что?!
Эртур кинулся к окну.
***
– Пусто. – Он огляделся – снег за ночь замёл все следы, кроме крови. Наёмник сплюнул, развернулся на пятках.
Гюнтер стоял весь красный, сжимал кулаки, кони тем временем топтали землю и раздували ноздри, отдохнувшие и готовые к очередной долгой прогулке.
– Ох я б её этими руками! – свирепствовал возница. – Паскуда! Курва! Дитё деревенской потаскухи и упыря! Тьфу ты!
– Погоди ещё. Эртур двинулся к сеням маленькой пристройки конюха. Постучал.
Дверь отворил старый пропойца с красным носом, один из собутыльников Вольги, с утра он выглядел так, будто упал лицом в улей.
– А? Вы опять? Кони сыты, поклажа уложена, я… – Он зевнул, чуть не свалив Эртура перегаром.
Старик попытался закрыть дверь, помешала нога гостя.
– На пару слов. – Он вытолкал конюха наружу.
Конюх остановился на снегу, пошатнулся, в миг его глаза закатились за орбиты, а сам он ниц упал пред ногами Эртура, тот перевернул его, наклонился.
– Дед, чего разлёгся? – Эртур присел, потряс конюха. Наклонился, чтобы послушать биение сердца. – Не дышит, собака.
Гюнтер приблизился, спросил:
– Ты убил его?
– Не я.
– А чего он коней двинул?
– Поглядим. Ты стой тут. – Возница повиновался.
Эртур медленно шагнул в сени, потянулся к двери, но его остановило потрескавшееся зеркальце в углу, что-то он в нём углядел.
– Проказа. – Он потрогал седой локон, ниспадающий со лба. – Старею что ли?
Он огляделся по сторонам, свя?тый угол пылился, молитвенник был залит вином, стоял крепкий запах, затхлый и сырой, дерево всюду потрескалось. Шаг – половица скрипнула, дом ходил ходуном. Однако ничто не намекало на смерть конюха, старик жил так не один год. Эртур потянул носом, решил, что к запаху у него успел выработался иммунитет.
Он двинулся к выходу. Сквозь дверной приём виднелись несколько лиц, все окружили почившего конюха, Гюнтер увлечённо махал руками, препираясь с хозяйкой харчевни. Вольга стоял на коленях и выл, закрывая лицо руками.
– …вчера тот угрюмый тип зарубил молодца, и они с девицей не заплатили, сегодня неожиданно помер друг алкаша моего, а вы охламоны оба рядом, а он… – Хозяйка обернулась на Эртура. – Чего ты там в избе искал, болдырь в капюшоне, тебя спрашиваю?!
– Конюх ваш помер внезапно, как снег летом, а следов в избе нет, я бы сжёг. – Он двинул к телеге.
Гюнтер догнал Эртура, поправляя шапку.
– Последние гроши из сапога ей отдал за милу душу, брат, как к князю прикатим, я тебе вдвое больше заплачу, будь уверен.
– Коня твоего хочу.
– Что? – Голос Гюнтера сорвался на фальцет от удивления.
– Белого. – Он собирал поклажу, не глядя на возницу, тот почесал затылок.
– Рассвета, стало быть?
– Точно.
– Тогда плачу вполовину.
– Идёт. – Эртур запрыгнул на телегу.
Они двигались на запад в приличном темпе, не останавливаясь, следов рыжей не было. Солнце мутным диском виднелось сквозь серую пелену, студёный ветер заставлял потирать руки. Гюнтер привычно не выпускал трубки изо рта, как-то даже драматично держась за вожжи.
– Эртур?
– М?
– Ты как-то посмурнел, чего стряслось?
– Гляди. – Он указал на седую прядку. – Гадина та с тракта никак из головы не выходит, снится ещё всякое. – Он жестом попросил трубку Гюнтера, пустил дым через ноздри.
– Да лихо то было. – Возница покачал головой, чуть стеганул коней. Ускорились
– Не знаю… – Эртур посмотрел себе под ноги. – Походит на ребёнка, да только…
– В Бездну этого ребёнка. – Он похлопал собеседника по плечу. – Вот доставим письмо, я тебе монет отсыплю столько, что сможешь закрыться в каком-нибудь трактире и не просыхать там целую луну.
– Письмо, Гюнтер! – У Эртура округлились глаза. Возница чуть не упал с козел опомнившись. Порылся в кармане, вытащил свёрток.
– Вроде целёхонько. – Выпустил дым из уголков рта. – Печать на месте, всё в порядке.
Они ехали дальше. Леса сменяли луга. Порою на горизонте вздымался дым из деревенских печей. Иной раз лес оживал и ветер доносил до уха бурную песню природы. Единожды им на встречу проехал гонец, галантно снявший шляпу на ходу. Мелькали покосившиеся часовни с ворованными подаяниями, ямы на тропе, которые приходилось объезжать окольными путями. Спустя несколько часов, когда небольшой замок с примыкающим к нему селом стал обретать свои черты, им пришлось сойти с пути, чтобы пропустить длинную вереницу беженцев.
Они стояли, оперевшись на повозку в небольшом перелеске. Трубка то и дело переходила из рук в руки. Беженцы шли. Все продрогшие, чумазые, в рванье. Медленно тянулась река обездоленных, в основном дети, женщины и старики. Кто-то понуро глядел в пол, прочие общались, вяло передвигая сухими губами. Одни с котомками, другие с огромными мешками, взмокшие от ноши.
Когда Эртур загляделся на серое небо, по которому вихрями кружились пернатые, его отвлёк подошедший старец:
– То вороны летят под Алый Остов, чуют беду, – сказал он.
Эртур глянул на незваного гостя – выцветшая тёмная мантия с громоздким капюшоном, из-под которого можно было видеть лишь серый острый подбородок и губы. Полы мантии лежали на земле, рукава были столь длинными, что руки старика оказались сокрыты.
– Это тот замок? – Эртур продрог, сам не понимая, отчего. Рассвет зафыркал и стал бить копытом. Старик приблизился шаркающей походкой, остановившись в двух шагах.
– Да, благородный сир.
– Не сир.
– Как же? – Старец приподнял капюшон, показав свой лик. Белёсое круглое лицо, покрытое фиолетовыми пятнами то тут, то там, кривой нос, отсутствие бровей и глаза, белые, как молоко. Седые волосы грязными локонами спускались с макушки. Морщины огромными буграми покрывали лоб.
«Слепой?» – подумал Эртур, но в тот момент глаза собеседника словно вонзились в его собственные. Он почувствовал, как холодеют руки и лишь спустя мгновение заметил, что холод исходит от старика, который схватился за него, не отрывая пронзительного взгляда.
Эртур не выдержал, посмотрел, как старик словно гладит его ладони своими сморщенными пальцами с пожелтевшими длинными ногтями, и резко отстранился, чуть не завалившись на землю – это привлекло Гюнтера.
– Эй! – крикнул возница. – Что проис… – он смолк на полуслове, увидев юродивого, впивающегося взглядом в Эртура, пока наёмник хватался за повозку, чтобы не упасть.
– Только рыцари и короли, проливая столько крови, продолжают думать о морали и считают себя благодетелями. – Старик с улыбкой глянул на Гюнтера, провёл рукой слева направо, соединив три перста. – Ко вторым ты точно не относишься, Эртур, – сказал он, указывая длинным сухим пальцем на свою щёку – на ней можно было видеть родимое пятно в форме месяца. – А первым… разве ты не мечтал об этом всё детство?
Старец развернулся и медленно двинулся в редеющую колонну, опуская капюшон. Эртур продолжал пялиться ему вслед, широко открыв глаза, даже когда незнакомец скрылся в толпе. Гюнтер недоумённо хмыкнул и пошёл заниматься своими делами.
Ещё с минуту он не мог понять, что его так напугало. Его не отпускало ощущение, что старик был мёртв. «Бродячий мертвец? – Он усмехнулся сам себе. – Кажется, после лиха на тракте я стал слишком впечатлительным, – успокоил он себя и отправился помогать Гюнтеру».
***
Колёса телеги натужно поскрипывали, крепость приближалась.
– Бурдюки пустеют, ох, дай нам счастье встретить не высохший колодец, – недовольно бубнил извозчик.
– Замок уж близко, – ответил Эртур, глядя на растущие пред ними крепостные стены. – Тут ведь поодаль Радога протекает, воды на всю жизнь хватит.
– Эх, знаешь, Эртур, на войне той… Бездна её поглоти… Во время стоянки в лесу, когда нас очередной барон гнал во фланг к отступающим горцам, мы воду в местной речушке черпали. Пошёл я, значит, травы какой нарвать, дабы с табаком смешать, потому как запасы кончались, а курить надо. Бреду? к устью, думал, там растёт чего, то вечер был уже, не видно ни зги, зато запахи чувствовались явственно. – Он потянул своим дюжим носом, как бы в доказательство. – Спустя полчаса отвратный запах врезался в нос, глаза слезятся, пригляделся, к темноте привыкший, – два вздувшихся трупа в речушке, изглоданы то тут, то там. Я и рванул обратно на свет, к лагерю.
– И что же? – спросил Эртур.
– Почти все лежали, согнувшись в три погибели, кто-то испуганно пытался помочь. Пара ребят даже умерли через несколько дней, мы их оставили.
– А мораль?
– Впредь пью лишь из колодца.
– Разве в колодце не может быть трупа?
– Твоя правда. – Гюнтер улыбнулся.
Они миновали пустующую деревню, которая прилегала к стенам замка, затем предстали перед каменной аллеей, окружённой с двух сторон стенами. Высокие, покрытые мхом бастионы, величаво глядели на путников. Кое-где не хватало камней, часть башни являла собой огромную дыру, видимо, следы осад прошлых лет. Гюнтер присвистнул, отдавая почести сооружению.
Развевались штандарты – серо-чёрная лилия на подобном же серо-чёрном поле, разделённом по диагонали. В поле зрения была лишь одна сторожевая башня, почти вдвое выше стен, наверху её сопел часовой, лениво опустивший шапе на глаза.
Величавые сводчатые врата имели небольшой дверной молоток чуть ниже уровня глаз, над ним же было маленькое закрытое окошко. Повозка осталась чуть позади, Эртур постучал. По ту сторону раздался больной кашель, а затем приближающиеся шаркающие шаги.
Ставня упала, а в узкое окошко на них уставился один глаз, на месте же второго красовался огромных размеров шрам. Гюнтер поморщился, глядя, как беспокойно глаз бегает, изучая пришедших. Эртур прокашлялся, прочистив горло:
– Привратник? – обратился он.
– Вам шо? – невнятно отозвался глаз, подозрительно прищурившись.
Гюнтер подошёл поближе, внимательно следя за глазом.
– Господин, мы, выходит, что гости к лорду Драговиду, – сказал возница, приветственно сняв ушанку.
– Не звал он гостей, – скрипел голос.
