Тень скользнула на краю зрения. Авель рванулся вперёд – движение резкое, как удар хлыста. Хруст запястья – звук, словно щелчок сломавшегося карандаша. Вальтер вскрикнул. Пистолет глухо стукнул о пол, отскочив в сторону.
Авель не дал опомниться. Его пальцы впились в китель, как когти хищника. Шаг – и Вальтер ударился спиной о стену. Ноги беспомощно повисли в воздухе.
– Жалкое ничтожество! – голос прозвучал как раскат грома. – Вздумал мне угрожать? – губы дрогнули, обнажив острые клыки, готовые разорвать горло. – Да кем ты себя возомнил?!
Вальтер сжался. Глаза расширились от ужаса, лицо – бледное, как мрамор. Казалось, ещё секунда – и он закричит.
– Авель, – шёпотом окликнула я. Рука легла ему на плечо. Мышцы под пальцами были напряжены, словно стальная пружина. – Отпусти. Ты… пугаешь его.
В ответ – тихое рычание. Он практически не слышал слов. В висках пульсировал ядовитый коктейль из усталости, ран и жажды крови. Руки сжались сильнее, мышцы напряглись, будто готовясь к последнему броску. Миг – и мы получим новый труп.
Как быть? Уговаривать – равносильно спорить с цунами. Альтернативные варианты? Пустая затея. Что оставалось? Грубая физическая сила.
Мы с Фридрихом переглянулись. Краткий кивок головой. Он рванулся вперёд, отвлекая взгляд Авеля. Секунда. Две. Я ударила ему под колени. Он рухнул, с глухим звуком ударился об пол. Мы скрутили ему руки за спиной. Наручники щёлкнули на запястьях.
А дальше началось настоящее «представление»: ругательства, гневные тирады, обещания разорвать нас на куски, если не отпустим.
– Отведи Вальтера в лагерь, – я посмотрела на Фридриха. Плечо Авеля под моими пальцами горело от напряжения. – Я разберусь с этим… «гением».
– Я не… – голос Авеля сорвался, словно он проглотил стекло. – Отпустите! Сейчас же!
– Уверены? – Фридрих неохотно привстал. – Вам… точно не нужна помощь?
– Я справлюсь, – твёрдо сказала, бросив взгляд на дрожащего Вальтера. Он беспомощно прижался к стене, дрожал, как лист под ледяным ветром. – Ты займись капитаном.
✼✼✼
Лагерь дышал призрачным подобием порядка. У ворот нас встретил заместитель коменданта – за его спиной тянулся вооружённый патруль. Резервисты из Кракова – недавно мобилизованные, ещё не привыкшие к лагерной дисциплине – стояли с оружием наперевес.
Утреннее солнце, бледное, как выцветшая акварель, скользило по их штыкам. В глазах – то особое напряжение, с каким сторожат дикого зверя в клетке.
Заключённые двигались между бараков с неестественной осторожностью, словно боялись разбить хрупкое перемирие. Ни вздохов, ни случайных стуков – только приглушённый шелест подошв по утрамбованной земле.
В лазарете пахло карболкой и свежими бинтами. Фридрих выглядел лучше – сидел на койке рядом с Вальтером, что-то тихо говорил. Тот кратко кивал, слушал, постепенно переставая напоминать затравленного зверька: плечи распрямились, дыхание выровнялось. Но руки всё ещё дрожали.
Убедившись, что худшее позади, мы направились к коменданту. Хёсс, увидев нас в дверях, вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся.
– Ради всего святого! – глаза округлились, будто перед ним стояли не люди, а выходцы с того света. – Вы что, пытались остановить ураган голыми руками?!
– Ну… – Авель, прихрамывая, подошёл к столу. Усмешка напоминала оскал. – В каком-то смысле можно сказать и так.
Мы опустили детали ночного кошмара, перейдя к главному: были ли новые жертвы? Слышал ли Хёсс о происшествии на границе? Его голова закачалась с механической точностью маятника:
– Нет, – протараторил он. – В пределах лагеря и окрестностях всё спокойно.
Авель тяжело оперся о край стола, дерево под его ладонью заскрипело.
– Понятно, – фраза далась с усилием, но в словах чувствовалась закалённая сталь. – Но не расслабляйтесь. Враг не дремлет.
Хёсс кивнул с неестественной быстротой. Страх перед Берлином читался в каждом жесте – бегающем взгляде, напряжённых плечах. Он был готов на всё, лишь бы мы не открыли рот перед начальством.
– Если позволите, – окликнул нас у дверей, – в северной части лагеря – баня, – взгляд скользнул по нашим мундирам. – Вам необходимо привести себя в… порядок.
Совет был как нельзя кстати. Статные офицеры? Идеал «великой» нации? Куда там… Скорее жертвы нападения бешеных собак.
Авель, продолжая злиться за «предательство», держался впереди. Усталость вцепилась мёртвой хваткой в мышцы – боль устроила шумный пир на израненном теле. Его ноги едва волочились по гравию, оставляя за собой противный шоркающий звук.
Внешний вид был особенно живописен: светлые волосы, – забранные в аккуратный хвост, – торчали в разные стороны, будто пытался перекусить электрический кабель под высоким напряжением. Лицо – мрачная палитра из синяков и ссадин: кровоподтёки под глазами, жёлтые пятна на скулах, перебитый нос. Мундир на помойку. Офицерский плащ – жалкие лоскуты, болтающиеся, как флаги на разгромленном поле боя.
Он напоминал побитого жизнью арлекина, который допил последнюю бутылку и понял – всё. Конец спектаклю.
– Ты похож на грустного клоуна, достигшего последней стадии алкоголизма, – я не удержалась от желания – опасно, опрометчиво, безрассудно – пошутить.
Он резко развернулся – в этот момент луч солнца отразился в его глазах. Они вспыхнули холодным блеском, точно отполированная сталь, предвещая бурю.
– На себя посмотри! – грозный голос прокатился ледяной волной по спине. – Ты вылитая лесная ведьма после неудачного шабаша!
– Не сомневаюсь! – я рассмеялась – слишком громко, резко, словно пытаясь заглушить абсурдность ситуации. В этот момент рядом проходил патруль. Солдаты замерли, переглянулись. В глазах – пятьдесят оттенков шока. – Мы друг друга стоим!
Мой вид был на порядок хуже: грязный мундир изорван в местах, где стыдно признаться. От пуговиц на кителе – одни нитки. Плащ и рукава – паутина из окровавленных лоскутов. Тело горело от ссадин, кровоподтёков и переломов. Волосы напоминали воронье гнездо.
Появись мы в таком виде перед берлинским начальством – прямая дорога в отдел нравов, лечебницу или на… кладбище. Но радовало, что есть время отдохнуть.
Фридрих оправился быстрее всех. Переливание крови и крепкий организм сделали своё дело – уже на следующий день он твёрдо стоял на ногах. Врачи, наложив повязки, скрипели зубами: «Без подвигов!».
Вальтер? Пережитое оставило глубокие трещины на его психике – вздрагивал от шелеста листьев, шарахался собственной тени. Даже сигарету не мог удержать – пальцы дрожали без остановки. Только Фридрих находил в себе силы подойти к нему. Остальные… предпочитали не встречаться с живым напоминанием о пережитом кошмаре.
Итог? Двойственный, как удар ножом в спину: на границе и в городе воцарилось зыбкое спокойствие – жестокие убийства прекратились. Но в лагере… продолжался тотальный геноцид.
Хёсс тогда избежал расплаты. Вернувшись в Берлин, мы не стали упоминать о его «ошибках». Но судьба оказалась не столь… снисходительна.
Правосудие настигло его после войны – по решению Польского Верховного Трибунала он был приговорён к повешению. Ирония? Его земной путь оборвался там же, где лично похоронил тысячи узников. А его жена, улыбаясь, называла жизнь в Аушвице – пристанище смерти и жестокости – «раем на земле».
ЭХО ПРОШЛОГО
Польские убийства остались в тени страха и бумажной волокиты. Улики против Аненербе, доказательства их бесчеловечных зверств – фотографии, отчёты, показания свидетелей – всё разбивалось в прах при упоминании одного имени: Генрих Гиммлер – второй по влиянию человек в государстве и бессменный руководитель института.
Тень рейхсфюрера накрывала все департаменты чёрным саваном, порождая только один вопрос: как обвинить тех, кто сам вершит правосудие? Мы знали истинные лица палачей. Но сказать вслух – подписать себе приговор. Кто поверит, что те, кто выдавал себя за спасителей, на деле – исчадия ада?
Но была и другая проблема – Вальтер. После возвращения его стали мучить ночные кошмары, выедающие изнутри, оставляя после себя только дрожащие руки и пустые глаза. Он вздрагивал от скрипа половиц. Стал подозрительным и замкнутым. И даже среди товарищей держался обособленно.
Кабинет тонул в янтарном свете настольной лампы. Бумаги шелестели под пальцами, чернила оставляли на них аккуратные следы – будто капли чёрной крови. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый, как свинцовый плащ.
Вальтер стоял у стены, словно тень, прикованный невидимыми цепями. Дыхание слишком ровное – словно боялся, что даже этот звук выдаст его страх.
– Вам не нужен перерыв? – спросила, не оборачиваясь. Голос прозвучал намеренно тихо, без угрозы. – Вы с утра на ногах.
– Нет, – ответ последовал слишком быстро, резко. Голос сухой, с едва ощутимой дрожью.
Я отложила перо, медленно повернула голову. Краем глаза заметила, как его пальцы судорожно сжались, будто готовясь к удару.
– Вы сегодня особенно напряжены. Может, стакан… воды?
– Спасибо, мне ничего не нужно.
Он пытался сохранить хладнокровие, но веки дёрнулись, когда я поднялась со стула. Он не отпрянул – дисциплина не позволяла, – но мускулы шеи напряглись, как тросы.
Я налила воды из графина, зная, что он следит за каждым движением. Стекло звонко стукнуло о поднос. Повернулась. Подошла ближе.
– Вчера ночное дежурство, а сегодня целый день со мной. Тяжело, наверное? – протянула ему стакан. Он не взял. Плечи подались назад, прижимаясь к стене. Зрачки сузились – инстинкт.
– Нет. Я выполняю приказ.
– Приказ не запрещает вам дышать, – поставила стакан на край стола, ближе к нему. – Или говорить.
Он промолчал. Капля пота скатилась по виску, хотя в кабинете было прохладно.
– Вальтер… – тяжёлый вздох. Я понимала всю сложность ситуации. Он боялся меня. Мучился, находясь рядом. – Ты не обязан молчать. Если тебя что-то беспокоит, скажи. Я не причиню зла.
Он резко поднял голову, губы сжались в белую нить.
– Я не… – голос сорвался. Он сглотнул, взгляд скользнул на стену с картой. – Мне не о чем доложить.
Я кивнула, не настаивая. Его руки дрожали – едва заметно.
– Хорошо. Но если захочешь поговорить – я здесь.
Тишина. Он не ответил. Только сглотнул снова. Когда я села, его пальцы разжались – медленно, будто оттаивая после холода. Но взгляд так и остался прикованным к моей спине. Будто ждал, когда обернусь и покажу клыки.
С каждым днём ситуация ухудшалась. Он не был трусом, старался взять себя в руки. Но польский кошмар не отпускал. В конце концов я устала наблюдать за его отчаянным метанием между страхом и долгом и лично попросила рейхсфюрера освободить его от обязанностей.
– Конечно, – он улыбнулся с ледяным спокойствием, словно уже подписал приговор. – Мы заботимся о каждом, – пальцы сложились в замок, а в глазах читалось: ещё одна пешка убрана.
Но настоящее испытание ждало впереди. Авель – его начальник – принципиальный, эгоистичный – больше не пытался разорвать ему горло, действовал хитрее. Руководствуясь принципом: если подчинённому что-то не нравится, но это не нарушает субординацию – просто игнорировал. С ухмылкой наслаждался «спектаклем». Его пальцы постукивали по столу, словно отсчитывали секунды до очередного унижения.
А Вальтер? Его челюсти сжимались до хруста, кулаки белели, ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы боли. Но он молчал. Глотал слова, горькие, как желчь. Отводил взгляд, старался лишний раз не попадаться на пути.
✼✼✼
Уют кабинета и дома сменился на тусклые стены архивов. Бесконечные стеллажи тянулись вглубь – как коридоры забытого лабиринта. Холодный свет ламп дрожал над документами, отбрасывая на стол зыбкие тени.
Пальцы перебирали страницы, пытаясь найти в них ответ на вопрос: как обыграть институт? Каждый лист шелестел, как шёпот свидетеля, готового замолчать в любой момент. Часы превращались в дни, недели – в месяцы. А единственное, что копилось – бессонница.
Гиммлер – мастер сокрытия информации. Даже приближённые не знали, чем он на самом деле занимается.
И лишь одна нить вела по лабиринту запутанных интриг – восьмой исследовательский отдел, входящий в структуру института.
Чем он занимался? Рылся в проклятых некрополях, охотился за реликвиями, которые должны были остаться легендами. Но ни имён, ни отчётов – только пара пустых строк на сгоревшем клочке бумаги.
– Ищете информацию о восьмом отделе? – раздался за спиной знакомый мужской голос.
Я медленно обернулась. Фридрих стоял у окна с книгой в чёрно-красном переплёте. В глазах – странное, почти детское любопытство.
– Вам что-то известно? – мой голос прозвучал устало, почти безразлично.
– Возможно, – уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
– Что ж, – папка с глухим шорохом опустилась на стол. Страницы зашуршали, словно опавшие листья. Шаг ближе. Холодный воздух между нами сгустился. – Я вас с радостью выслушаю.
– Прежде, мне любопытно… – книга легла на подоконник с глухим стуком. – Каково… это?
– Что? – голос выдал тревогу – на долю секунды став чуть выше, острее.
– Быть иным, который может контролировать других.
– О чём вы? – я приподняла бровь. Губы растянулись в холодной, выверенной улыбке. – Я такая же, как…
– Бросьте! – его рука взметнулась вверх, резко и решительно, словно прерывая разговор. – Я видел, что вы сделали с офицером. Жестокость, огонь гнева во взгляде… – пауза. Слишком неестественная. Гнетущая. – Вы наслаждались мучениями, – губы растянулись в ехидной улыбке. – Теперь ясно, за что вас прозвали… алым генералом.
Прозвище вонзилось в сознание острее лезвия. Я отвела взгляд – не из стыда, а чтобы скрыть ту тёмную искру, что вспыхнула внутри при этих словах.
Истязания, крики, смерть. Обращение стёрло в душе всё: мораль, жалость, вину. Оставило только – голод. Между жертвами не было разницы. Значение имела лишь тёплая кровь, стекающая по рукам, и страх – опьяняющий крепче алкоголя.
Но смертные – лишь часть моей коллекции. Иные… они становились особыми «экспонатами». В дни, когда чёрная меланхолия заползала под кожу, я специально выслеживала их в безликой толпе. Пытала, с наслаждением наблюдая за агонией – медленной, мучительной.
Шлейф смерти тянулся за мной столетиями. Вместо сострадания – садизм. Вместо раскаяния – жестокость. Я стала демоном в человеческом обличье. Мимолётное желание – и друг лежит с перерезанным горлом. А союзник, опрометчиво доверявший кровожадному убийце, отдан на растерзание врагам.
– Вы удивительно осведомлены… – мои губы растянулись в улыбке, но взгляд остался ледяным. – Признайтесь, кто снабжает вас… сплетнями? Авель проговорился?
– Это… секрет, – ответил он в игривом тоне.
– Вот как…
Фридрих вёл себя как «типичный нацист» – невыносимый, наглый, самоуверенный. Убеждённый в своей безнаказанности. Что ж… Вера его подвела.
Стремительный удар. Вдох свинцовой тяжестью застыл в лёгких. Он отлетел назад, как тряпичная кукла – справа стоящие стеллажи рухнули. Грохот смешался с пылью. Бумаги взметнулись в воздух, их страницы захлопали, словно крылья напуганных голубей.
Но, как и все паразиты, Фридрих оказался на редкость «живучим». Его сознание и тело не хотели сдаваться. Минута. Две. Веки дрогнули. Пальцы впились в полку, оставив алые следы. Он сжал зубы, с трудом поднялся, опираясь на стеллаж, который едва не рухнул вместе с ним.
– Прошу… подождите! – поднялся на ноги, пошатнулся. Дрожащая ладонь взметнулась в умиротворяющем жесте. – Мы с вами…
– Не враги, – я сделала шаг. Ещё один. Каблук раздавил протокол, оставив грязный след на гербовой печати. – Да, уже слышала.
Фридрих… Такой наивный. Непростительно. Даже когда клыки впились в его шею, он продолжал верить, что не посмею убить товарища «по службе».
В глубине души мелькнула тень сожаления – редкий отблеск человечности, который я давно позабыла. Ах, какая досада… А ведь он был красив: высокий, широкоплечий, статный. Голубые глаза, волосы цвета спелой пшеницы… Мне почти было жаль… Почти.
Но беспринципность шептала: «Враги уже выстроились в очередь – что значит ещё одна жертва в этом бесконечном списке?»
