Я срываю платок и иду к Кирову. Обнимаю его сзади, пока он ждет кофе. Хочется… тепла. Человеческого.
– Что, Зефирка? – у него немного растерянный голос, не ожидал. Он кладет свою руку поверх моих сцепленных пальцев на его животе. – Замерзла?
Я не даю ему развернуться и бурчу в спину:
– Бархатов смотрит, так что не сопротивляйся.
Киров усмехается и оглядывается. Бархатов на самом деле не смотрит. Все позирует для фото. Катя теперь его одного снимает.
– Хочешь кофе?
Бариста вручает ему большой стакан, там пол-литра может поместиться. Я мотаю головой.
– Сколько ты выпиваешь за день?
– Много.
– Это не вредно?
– Любят вопреки.
Развернувшись, он вручает мне стаканище и накидывает на мои плечи свою толстовку. Его тепло буквально меня обнимает. В джинсовке, действительно, прохладно. Беря кофе обратно, Киров чмокает меня в лоб. И от этого я совсем таю. Даже если все фиктивно, почему-то приятно. Он не такой уж и bad boy, каким кажется. Похабный, нахальный, самовлюбленный, но точно не плохой.
Я принюхиваюсь. Пахнет чем-то горьким, точнее, крепким, и сладким одновременно – интересное сочетание. Толком посмаковать не удается – Киров тащит меня к ребятам в тир. Бархатов там пуляет дротики, а Катя за него болеет, пританцовывая.
– Зефирка, панда будет твоя! – заявляет Киров с ходу и тоже принимается стрелять дротиком в мишень.
Расстояние метров десять. Прилично для такой мелкой цели. Катя кратко вводит меня в курс дела. Ей захотелось милого зайку. Для этого надо попасть в восьмерку. За девятку дают большого мишку, а за десятку – огромную панду. Каждый бросок стоит сотню рублей. Бархатов уже две потратил.
– Мазила, – Киров подначивает Бархатова, когда тот пуляет дротик в семерку, почти на грани с восьмеркой.
– Ставлю косарь, что ты выше шестерки не попадешь, – отвечает Бархатов.
– Ставлю пятерку, что попаду в десятку.
– Ха. Сколько попыток?
– Десять.
Бархатов думает пару мгновений.
– Ладно. Идет.
Они пожимают друг другу руки. Продавец, бородатый дядька в кепке, со смешком разбивает их пари.
А мы с Катей смиренно ждем, когда парни отстреляются. Отходим чуть поодаль, чтобы не мешать им прицеливаться. Оба крайне сосредоточены. Киров так вообще перед каждым броском мини-разминку выполняет. Но ему это плохо помогает. За три попытки он, действительно, выше шестерки ни разу не попадает.
Пока они заняты и нас не слышат, я спрашиваю у Кати осторожно, шепотом.
– А ты знаешь, почему они так не любят друг друга?
Она удивляется.
– Дима тебе не рассказывал?
Ну, очевидно же. Нет, блин, я так спросила, беседу поддержать.
Катя словно прочитывает мои мысли и отвечает сразу.
– В общем, если коротко, то Славик переспал с его мамой.
– Что? – у меня челюсть отваливается. Шок контент. Он? С мамой Кирова? Сколько ей лет?!
– Славик до меня, можно сказать, был плейбоем. Вел разгульный образ жизни. И вот однажды напился и поддался на соблазн. Она же его начальница. В общем, неловко получилось, – к Катиному постоянному хихиканью я уже привыкаю.
Глаза таращатся на Бархатова. Да не может быть! Слава же не такой!
– А по нему не скажешь, – все, что могу выдавить из себя.
– Говорю же, я его приручила. Теперь он прилежный семьянин, – и опять хиханьки.
Да уж, прилежный. Вон как старается ради плюшевого зайца. И на седьмой раз попадает в восьмерку.
– Яхууу! – кричит Катя и подбегает к нему, чтобы опять зацеловать.
А я все еще в шоке. Теперь смотрю не на них, а сквозь. Слава? Который сох по Билли Айлиш три года? И плейбой? Господи, да что с ним творилось тут без меня. Мама Кирова! Ка-пец!
Глава 15
– Ахах, тебе остался последний бросок Кирыч, готовь пятерку.
Я перевожу взгляд за голосом Бархатова. Киров подпрыгивает на месте, тряся руками, опять разминается перед броском. Лицо серьезное, бровки-домики сдвинуты к центру, губы сжаты.
– Зефирка, не паникуй. Панда будет твоя! – уверяет меня Киров.
Внезапно мне становится его очень жалко, а Бархатов прям выбешивает. Да как можно было?! Даже по пьяни… А теперь строит из себя семьянина, блин. Тоже мне. Аркгх!
– Мимо! – вопит Бархатов, подпрыгивая. И Катя в обнимку с зайцем тоже.
А я совсем опускаю плечи. Не из-за панды, разумеется, а из-за Бархатова. Во мне столько всего перемешалось. Он такой… разный теперь. Как минимум два в одном: Слава, которого я любила, и Слава, которого я ненавижу.
Не знаю, сколько так стою. Вокруг гремит музыка, люди смеются, Бархатов с Катей прыгают счастливые. Потом натыкаюсь на виноватый взгляд Кирова. В нем много стыда и сожаления. Он явно расстроен – опять проиграл Бархатову. Мне даже хочется его прижать к себе и утешить. И уже иду к нему, но Киров выставляет руки вперед.
– Зефирка, не расстраивайся! Щас все будет!
Он разворачивается к продавцу и достает карту.
– Сколько эта панда стоит?
– Двадцать, – тот моментально соображает и ухмыляется хитро. Делец.
– Заворачивай.
– Что?! Не надо! – я за один шаг чудесным образом оказываюсь рядом с Кировым и отпихиваю его карту грубо. – Еще чего! За мешок плюша отдавать двадцать тысяч?!
Зажрались москвичи. Ох, я в бешенстве.
– Могу скинуть до восемнадцати, – хитрит продавец. Сам эту панду наверняка в Китае меньше чем за тысячу купил.
– Зефирка, я обещал – я делаю, – Киров уводит меня чуть назад за руку, видимо, боится, что я сейчас на продавца накинусь, прямо через лавку. – Панда будет твоя. Не бойся, деньги не проблема. За восемнадцать беру.
Продавец шустрыми пальцами набирает на терминале нужную сумму, и Киров тут же прикладывает карту. Я не успеваю среагировать. Вот мажор! И понторез!
– Че мне с этим гигантом делать теперь? – я все еще злюсь.
Да эта панда выше меня ростом и шире раза в три. Мне ее самой даже не унести. Киров держит игрушку обеими руками. Сам теряется за ее габаритами, но смеется.
– Об этом я как-то не подумал. Какая ты маленькая, оказывается.
– Выбросил деньги на ветер. Тащи ее сам теперь.
Я гордо разворачиваюсь и иду вперед. Не знаю куда. Ряды лавок ведут через всю площадь. Остальные шагают за мной, помалкивая. Наверное, я слишком зла и метаю молнии. Даже прохожие меня сторонятся.
– До «инфишки»14[14]моей, интересно, далеко? – и голос теряется в этом плюше. Слышно, как из-за стены.
Бархатов хохочет.
– Что за гигантомания, Киров? Что ты хотел этим компенсировать?
Опять пошлятину разводят. Надоели.
– Свою скромность, – отвечает Киров без заминки в этот раз.
Мы уже выходим с ярмарки. Площадь упирается в огромное здание сталинских времен. Кто-то когда-то тоже страдал гигантоманией.
– О, девчонки, смотрите! Давайте, на этом доедем до моей тачки.
Из-за панды торчит голая рука в татуировках. Палец указывает на припаркованные у ограждения вычурные кареты с лошадьми. Целых три кряду. Они, как из сказки, украшены деревянной резьбой в форме цветов и ангелочков. И жеребцы все на подбор, стройные и белые красавцы. Я видела такие в Питере. Молодожены любят прокатиться по Дворцовой набережной с дворянским шиком.
– Мадемуазель, прошу в карету, – тут же к Кате подскакивает ушлый извозчик и хватает ее ручку. – Ваши ножки наверняка устали.
Он одет по моде девятнадцатого века: в растрепанном кафтане синего цвета, в приплюснутом цилиндре и с широкой тряпкой вместо пояса. На тощих ногах почти деревянные туфли. Да мы в школьном драмкружке костюмы и то лучше делали.
– Сколько? – спрашивает Бархатов. Заранее насторожился и смотрит хмуро.
Катя мило улыбается извозчику, а в глазах сияние. Да, я тоже загорелась. Круче, чем «Инфинити», настоящая карета. Если и чувствовать себя принцессой, то только так.
– Пятнадцать тысяч в час.
– Сколько?! – возмущаемся мы с Бархатовым одновременно.
Киров смеется.
– Что, Барх, мама тебе мало платит? Попросить ее поднять зарплату?
Ну вот зачем это опять? Киров тоже бесячий. Все никак не нахвастается своим богатством. Они друг друга стоят. Но здесь я на стороне Бархатова. Пятнадцать тысяч за час прогулки в этой тыкве с крысами? Да ну нафиг.
– Мне хватает. Я не трачусь на всякую ерунду, типа этой, – Бархатов вырывает Катину руку из алчных лап извозчика.
Она не возмущается и не расстраивается, только улыбается. Я рассчитывала на истерику и капризы, а нет. Катя вполне благоразумна. Даже недовольство не показывает.
– Барх, расслабься. Я плачу, – Киров все посмеивается. – Две кареты нам.
Извозчик довольно скалится и спешит к лошадям. Второй уже сидит за рулем, то есть вожжами, на следующей карете.
– Не надо, – Бархатов жестом останавливает мужичка в кафтане. – Мы на метро доедем. Наш зайка маленький. Поместится.
Наш.
Катя гладит плюшевого зайца по голове и прижимает к себе плотнее.
– Как хотите, – Киров закидывает панду в первую карету и подмигивает мне. – А мы устроим себе романтическую поездку.
Мне хочется закатить глаза и убежать за Бархатовым и Катей, но я вовремя вспоминаю, что для них Киров – мой любимый парень, и бросать его одного с этой пандой и хитрым кучером будет неправильно.
Хочет тратиться, пусть тратиться. Деньги не мои. Нечего их и считать.
И я сажусь в карету. Панда, правда, занимает все сиденье, которое здесь одно. Приходится вжать ее в угол. Киров устраивается рядом со мной, прижимая меня к панде.
– Вот сюда нас привезите, пожалуйста, – он показывает извозчику карту на смартфоне. Тот кивает и подгоняет лошадей.
– Пока, ребят, – махаю я, когда карета уже трогается.
Бархатов с Катей провожают нас взглядом недолго, разворачиваются и уходят в другую сторону, держась за руки. А я вот долго смотрю им вслед. Вижу, как они смеются, как Катя гладит его по плечу, целует в щеку. К моему несчастью, карета едет медленно. Лошади, кажется, за день уже накатались и еле переплетают копыта. И я могу упиться собственным мазохизмом.
– Похоже, у них настоящие отношения, да? – проговариваю мысли вслух. Не знаю почему, не могу удержаться. Такая тоска нападает, что все нутро сжимается, выдавливает наружу боль.
Киров смотрит с усмешкой.
– А ты надеялась, что он с ней тоже фиктивно замутил? В ожидании тебя? – слова произносятся так легко, а режут туго, полосуют ржавым лезвием, оставляя много зазорин и рубцов в толще измученного сердца. – Они вроде уже год встречаются. Вряд ли бы Барх столько ее терпел чисто тебе назло.
Действительно. На что я до сих пор надеюсь?
– Причем у него явно был выбор. Он тут первые месяца два из женских объятий не вылезал почти, – Киров выдавливает смешок и отворачивается в сторону шумного проспекта. – Да по нему до сих пор несколько однокурсниц сохнет. Он их в упор не замечает, а они все никак не отвянут.
Я тоже смотрю по сторонам. Рядом с нами автомобили снуют и ревут моторами. А коням хоть бы хны. Продолжают плестись. Небо уже темное. Здания горят ночными огнями. Рекламные вывески становятся ярче. И ярмарочная музыка постепенно стихает.
Мама была права: спермотоксикоз, гормоны, горячая молодость. А я-то, наивная дурочка, верила, что Слава – особенный.
