Я тоже Ксюне запретила говорить ему обо мне, хотя уверена, что он и не интересовался. Мы уже с полгода его не обсуждаем. Или больше. Вообще никак не упоминаем то, что было. Мне до сих пор больно, а ее достало. Первый месяц она пыталась заставить нас со Славой созвониться. Но он игнорировал все ее просьбы и легко распознавал уловки. А я тупо смирилась с тем, что Слава не хочет меня ни слышать, ни видеть. Утешаюсь только тем, что поговорить он со мной не захотел, потому что ему все-таки стыдно.
Но гештальт остался. И мне требуется его закрыть. Поэтому я поступила в тот же вуз, на тот же факультет, только выбрала другую программу, куда смогла сдать вступительные: «Дизайн и современное искусство». Не думала, что пройду творческое испытание, боялась, что моя инсталляция из пенопласта и ваты будет выглядеть потешной, но мне повезло. И вот я тоже еду в Москву.
Мама не хотела меня отпускать, но папа ее уломал. Больше меня никто в Питере не держит. Бабушке в принципе без разницы, откуда я буду к ней приезжать.
Проницательная Ксюня сразу разгадала мой план.
– Конечно, ты по несчастливой случайности поступила в тот же универ, – усмехается она. – Сам-знаешь-кто тут совсем ни при чем. Тебе же так на него пофиг, что мне теперь и имя его всуе произнести нельзя.
Я давно заметила, как в Ксюне укореняется сарказм. Да она вообще язва в последнее время! Не говорит, а жалит. И сразу по сердцу.
– Да. При чем, – выжимаю из себя с задетой гордостью и кидаю камушек в пруд.
Это наша последняя покатушка перед моим отъездом. Я Ксюне немного завидую. У нее еще целый год прежней жизни, без перемен, переездов и отчаяния. А мне страшно. Здесь – все, а там – ничего. Один Слава, который не хочет меня знать.
И все же Ксюня безусловно права. Я еду туда именно из-за него. Просто хочу уже поставить точку, чтобы больше не мучиться неизвестностью. Надоело гадать, почему Слава меня бросил. Хочу услышать от него, даже если это будет обидно.
Пусть специальность не совсем та, что я хотела. На реквизиторов, вообще, оказывается, мало где учат. А тут хоть что-то близкое. И престиж. Пол-ляма за год обучения. Такие деньги мы втроем, мама, папа, я, кажись, за пять лет бы не заработали. А за счет государства можно и поучиться. И папа похвалил содержание программы. Говорит, не стандартная для классических живописцев, там я смогу свои бутафорские навыки развить и не только.
– Наконец-то, призналась, – Ксюня закатывает глаза. – И на что ты надеешься?
– Ни на что, – я взмахиваю руками. – Просто хочу, чтобы он мне в лицо все сказал. А то свалил и забил, трусливое динамо.
– Вообще, загадка, конечно, какая кошка между вами пробежала. Слава обычно так себя не ведет. Мне кажется, это ты его чем-то обидела.
– Да чем? – я тут же вспоминаю Валентина и тот гадкий поцелуй, но мысленно встряхиваю голову. Ксюня до сих пор не знает. Никто не знает. Мы с Валентином общаемся, как общались, когда Слава еще был здесь. Он сдержал слово, больше не приставал ни разу. Но мне все равно стыдно, поэтому хочется отогнать от себя подозрения. – Ты просто брата защищаешь. А он, очевидно, как все – поматросил и бросил.
В конце концов, спустя год тишины это больше походит на правду, чем обида на один дурацкий поцелуй.
Ксюня фыркает. Устала от моего нытья. Я сама от него устала. Не хочу больше гнобить себя обидой. Я, наверное, почти его простила.
Мама говорит, что в восемнадцать лет у парней гормоны, сперматоксикоз и просто ветер в голове. Что лобные доли, которые делают нас сознательными и ответственными взрослыми, окончательно формируются только к двадцати пяти годам, поэтому молодежь такая безбашенная. А папа добавляет, что вообще только к тридцати пяти нагулялся. Типа парням нужно попробовать много и разного, чтобы найти то самое. Он и мне советовал не ограничиваться одним Славой, что в мире достаточно хороших людей, что тоже надо пробовать и выбирать.
Я решила, что так и сделаю. Вот приеду в Москву, получу от Славы отворот-поворот в лицо и пойду пробовать новых.
– Не смей ему ничего говорить, – грожу Ксюне пальцем.
– Да он и слушать не станет.
Я сникаю и выдергиваю пучок травы из газона. Не знаю, чем мне этот сорняк не угодил. Наверно, слишком на меня похож – такой же ненужный.
Несколько минут мы молчим. Вода всегда завораживает. Обычная рябь, блики заката на поверхности, фиолетовое небо в отражении, а смотрится эффектно. Природа эстетична по своей сути, говорит папа, просто не каждому дано это видеть. Он сам и в луже найдет красоту. Наверное, это талант и есть. Я учусь у него смотреть на мир глазами художника. Стараюсь подмечать детали, которые вроде на поверхности, но так обыденны, что не замечаемы. А у папы всегда найдется нестандартный ракурс. Мама этим восхищается.
– А у него там… есть… девушка? – я спрашиваю тихо, будто боюсь Ксюню спугнуть.
Она смотрит за горизонт и не поворачивает ко мне головы.
– Не знаю. Славка не рассказывает. Он вообще какой-то скрытный стал.
– Что, за две недели ни одна девчонка не засветилась?
– Да рядом с ним всегда какие-то девчонки. Но это ничего не значит же. При мне, по крайней мере, он ни с кем не целовался.
В голосе Ксюни слышится раздражение. Ей надоело быть медиатором между нами. Я ее прекрасно понимаю и затыкаюсь.
– Приедешь, разберешься сама, – Ксюня поднимается и отряхивается. – Погнали, еще прокатимся, пока не стемнело.
Я охотно соглашаюсь. Хочется очистить мысли перед долгой дорогой.
Прощаемся мы тоже без соплей – Ксюня такое не любит. Хорошо хоть позволяет себя наобнимать вдоволь. Я ее, наверное, минут десять держу в тисках перед тем, как навсегда отпустить.
Такой подруги у меня, наверное, тоже уже никогда не будет.
Да встретимся ведь еще, – смеется она, отпихивая меня за плечи. – Все, пока, счастливого пути. Созвонимся, когда там устроишься.
Я только киваю, и то осторожно, чтоб не выронить слезинки, которых уже много накопилось.
Папа настоял на том, чтобы отвезти меня в Москву на автомобиле. Специально арендовал вместительный джип, куда влез здоровенный чемодан, пара спортивных сумок, ноутбук и даже самокат.
– Да я бы на поезде нормально доехала, – ворчу перед тем, как сесть в машину.
– Ага, а как бы ты это тащила?
– Да взяла бы просто меньше вещей. Зачем мне столько?
Я оглядываю недовольно груду наваленного в багажнике.
– Все пригодится. Неизвестно, что там в общежитии есть и в каком состоянии, – мама скрещивает руки на груди, и папа закрывает заднюю дверцу.
Ох. Я даже не уверена, что у меня в комнате будет место, куда все это распихать. Ладно, если что, балласт выброшу.
– Нам пора, – говорит папа и подходит к маме, чтобы ее чмокнуть.
Она с самого утра не в настроении. Все дергает резко, роняет предметы, ругается.
– Вот что тебе так в Москву приспичило? – опять начинает. Все лето слышу одну и ту же шарманку.
Здесь тоже много качественных вузов. Есть интересные программы. Не надо жить в общаге. И не придется расставаться с друзьями. И семьей.
– Ма, – укоряю ее взглядом. Ну, договорились же вроде. Что опять?
– Ладно, ладно. Ты уже взрослая. Делай что хочешь. Не жалуйся только потом, как тебе там одиноко и тяжело.
Мама вздергивает подбородок.
– Мне жалуйся, – смеется папа.
Я первой иду на примирение и обнимаю маму крепко. Понимаю, что долго ее не увижу и даже по этому ворчанию буду скучать. Глаза слезятся. Мама быстро оттаивает и целует меня в голову, стискивая лопатки.
– Ох, Лерок. Люблю тебя, солнышко мое.
– И я тебя, мам. Не переживай. Все будет хорошо.
– Если не понравится, бросай все. Здесь будешь учиться. Учебу мы оплатим.
Папа активно кивает в поддержку.
– Вы ипотеку сначала закройте, – смеюсь и отлипаю от мамы, такой родной и теплой. Тут же хочется обратно под ее крыло, но жизнь должна течь в одном направлении. Это все-таки естественный процесс. Птенцы рано или поздно покидают родительское гнездо. Мое время настало. Не о чем жалеть.
Я машу маме рукой на прощание из окна автомобиля, пока мы не теряем ее из виду. Она так и смотрит нам вслед.
Ехать долго, но с папой не заскучаешь. Он рассказывает о том, как сам когда-то уезжал от родителей в Москву учиться, о своем студенчестве, всех при- и злоключениях, годах мытарства после, возврате в родной Новосибирск и о многом еще, просто так и не в тему.
В пути я успеваю насмеяться до боли в животе, поспать, пару раз поесть и даже пофилософствовать под музыку в стиле ретро.
На подъезде в Москву меня будит мамин звонок. Мы еще не доехали, а она уже переживает. Приходится ее в очередной раз успокаивать и обещать позвонить уже из общежития. Мама не забывает мне напомнить, что всегда есть возможность вернуться домой.
Ну, что за?
Вот Бархатовы Славу спокойно отпускали. Даже отец его ни в чем не упрекал. А моя, блин. Им с папой же даже лучше. Квартиру ведь они так и не купили. Я не буду мешать им наслаждаться друг другом. И свою личную жизнь буду здесь налаживать. Все в плюсе.
– Ну, маму тоже можно понять. Ты ведь единственный свет в ее окошке, – оправдывается папа.
– Хм, – я кошусь на него с ухмылкой. – По-моему, уже два года ее свет в окошке – это ты. А я так, лучик в форточке.
Он смеется, широко раскрыв рот.
– Разумеется, нет. Мама мне весь мозг за ночь выела о том, как страшно отпускать тебя одну, в целую Москву.
Я гляжу из окна на окраины столицы. Пока все, как обычно. Даже глазу не за что зацепиться. Да, пространство шире, многоэтажки выше и кучнее, но, в целом, все как дома. Мне-то представлялось, я сейчас, как увижу волшебную страну и замру от восторга. Но нет. В Москве ничего неординарного. Многое в кино я уже видела.
Питер даже красивее и приятнее, потому что компактнее. А здесь широкие проспекты, автомобильный поток плотнее и стремительнее, зданий целое нагромождение по обоим бокам дороги и людские толпы погуще. Но меня ничто не впечатляет. Наверное, я уже выросла. Это, считай, мое первое путешествие, а я спокойна, как удав.
– Ну, ты же здесь как-то выживал целых семь лет, – я смотрю на высокие здания со стеклянными фасадами.
– Это была прекрасная пора, – папа улыбается и тоже присматривается к городу. – Давно здесь, правда, не был. Как бы нам с тобой не заплутать.
Он просит меня посмотреть по навигатору адрес социального отдела университета, куда нам надо сначала заехать со всеми документами, чтобы получить место в общежитии. И я веду его по шумным московским улицам, а сама озираюсь по сторонам.
Москва как будто расширяется к центру, так удивительно. Архитектура меняется, комбинируется, перемешивается. Не Питер, конечно, но старинных каменных зданий хватает. И советских, и современных тоже. Сити виден издалека. Чувствуется теперь, что мы в столице. Почти как в голливудских фильмах. Прям мегаполис.
Социальный отдел находится в непримечательном здании из желтого кирпича в три этажа. Тут много других департаментов, судя по золотой табличке на входе. Нужный нам кабинет рядом с входом, сразу за углом. Там очередь из новоиспеченных студентов и их родителей. А я боялась, что буду одна такая несамостоятельная. Оказывается, все приперлись с мамами и папами, кто-то даже с бабушкой.
Отстояв в очереди час, я наконец получаю направление в общежитие на Студенческой. Я хорошо запомнила, куда заселился Слава, потому что много раз искала на карте Москвы это общежитие и смотрела фотографии местности, надеясь увидеть на них случайно проходившего мимо Славу. Ксюня сказала, что он до сих пор там и живет.
Осталось только с комендантом договориться и заселиться на его этаж, чтобы наверняка. Папа о моих коварных планах и не подозревает, поэтому в кабинет коменданта я его не пускаю. Прошу подождать в холле возле поста охраны.
Здесь строгая система – вход и выход по пропускам. Прихожий холл просторен, даже есть кресла посидеть. Все облеплено дешевой плиткой. Охранник на посту играет в тетрис. За ним небольшой коридор с офисами, а с другой стороны – лестница, видимо, на жилые этажи. В холле стоят автоматы с едой и напитками. Стеклянная дверь ведет в буфет, больше похожий на магазинчик «24 часа», где продают кофе 3-в-1 и готовые сэндвичи в пластиковых боксах.
Я заворачиваю в коридор, обшитый полосатыми обоями. На первой же двери висит огромная табличка «КОМЕНДАНТ». Постучавшись и услышав недовольное «да», я осторожно вхожу.
– Здравствуйте, – киваю полной женщине в темно-зеленом спортивном костюме и в круглых очках с толстыми стеклами. Она пьет из огромного стаканчика жидкость болотного цвета. Это даже на сок не похоже, что-то перемолотое, типа смузи, хотя так и просится на язык «слизь».
– Здрасьте. Садись. Документы на стол, – и голос у этой Жабы неприветливый.
Я поджимаю челюсти – вероятно, договориться с такой будет сложно, но послушно сажусь на стул с истертым сиденьем и выкладываю документы из папки по одному. У меня там все в кучу – для общежития, для обучения, для себя.
– Не мешкай. У меня таких, как ты, тут сотни, – Жаба пучит глаза, которые под лупами кажутся вообще огромными. Жуткое зрелище. Квакает по-человечески она неплохо, очень разборчиво.
Это ворчание только тормозит меня. Щеки заливаются жаром. Особенно от ее противного взгляда. Мерзкая женщина, ни больше, ни меньше. Может, в коменданты специально таких набирают, чтоб студентам жизнь медом не казалась? Папа про свою комендантшу мне по дороге всякого понарассказывал. Тоже была ходячей грозой в их общаге. Они над ней издевались креативно.
– Это не надо, это не надо. Справка ноль восемьдесят шесть где? – она уже не квакает, а ревет.
– Щас, – дрожащими руками я роюсь в папке с кипой бумаг. Нахожу нужную и скорее выбрасываю ее на стол, словно обжигаюсь.
А сама луплю на комендантшу во все глаза. Боюсь моргнуть лишний раз в ее присутствии. Господи, мне здесь четыре года жить.
Она дает мне толстые своды правил и техники безопасности. Ознакомиться. Там чтения лет на пятьсот. А в обществе этой кикиморы секунда идет за три. Я подписываю все, не глядя. Жаба довольно хмыкает.
– Так, есть места на втором, пятом и девятом этажах, – она смотрит в квадратный монитор, сдвинув перманентные брови. – И еще на седьмом.
Блин, мне надо спросить про Славу. А Жабе, кажется, чисто моя рожа не нравится, так тянет толстые губы – вот-вот плюнет в меня своей слизью. Но вместо этого она делает еще глоток, смакует по щекам и проглатывает. И я решаюсь.
– А можно спросить, где Бархатов Мирослав живет?
Перманентные брови раскладываются на лбу, как разводные мосты. Жаба приспускает очки и ухмыляется.
– А че это? Кто он тебе? – одним глазом она косится на мои документы. – Фамилии у вас разные, явно не сестра.
Сообразительная амфибия попалась. Ну и пусть. Я знала, что это будет очевидно.
– Неважно. Просто хочу на его этаж.
– Ха, – теперь точно похоже на «ква». – Этот какафонщик у меня в печенках сидит. А ты к нему подселиться хочешь?
– Да, – заявляю твердо и выдерживаю тяжелый взгляд. Убеждаюсь в ее косоглазии. Левый реально глядит куда-то в сторону, вроде и на меня, и все равно мимо.
Жаба ржет, как лошадь, раскрыв пасть, и резко прекращает, стукнув зубами. Господи, со всех сторон «приятная» женщина. Впервые таких карикатурных персонажей встречаю. Москва – колоритна, папа не обманул.
– Я желания за просто так не исполняю, – она ухмыляется.
Другого и не ожидала. Я достаю из поясной сумочки купюру в пятьсот рублей. Это много, но мне хочется поскорее уйти отсюда.
– Хм, мелочь меня не интересует.
Мелочь?! Просто за то, чтобы ты мне этаж назвала? Вот жаба!
– Тысяча? – деньги прячу обратно в сумку.
