Страница 3 из 5
И я понял, почему и моя мама, и вот этот, вроде бы как мой дед, внешне несколько отличались от того уже установившегося у меня в голове образа крымского татарина. Впрочем, кардинально ситуацию не меняет даже этот факт. Всему виной славянский генотип.
– Дед… Я называю тебя так, потому что это удобно при общении. Так решил Бог, что я твой враг. Но даже враг, если он не подлый, достоин разговора. Я не могу назвать тебя своим дедом, как родственника. Нас многое разделяет. Сейчас я на той земле, которую ты считаешь своей, но уже в ближайшее время она будет русской, – сказал я, наблюдая, как пожилой мужчина состроил разочарованную мину.
– Мне неприятны твои слова, что не считаешь меня своим дедом. Когда-то я понял, что от любого родства нельзя отказываться, пошёл против правил и не стал убивать твоего отца, чтобы забрать свою дочь, – сказал, будто бы отчитывая меня, дед. – А возможности были, чтобы ты знал.
– И ты присылаешь моему отцу кинжалы, чтобы он сам себе перерезал горло? – спросил я, вспоминая рассказы родителей.
– Они тебе и об этом рассказали? – Исмаил-бей рассмеялся. – Это уже больше для смеха. Твой отец оказался достойным человеком. Это я понял уже потому, что Гульнаре с ним хорошо. Плохо, что она забыла Аллаха и Мухаммеда – пророка нашего. И вот за это я хотел когда-то убить даже свою дочь. Семья и вера – вот важнейшее, что есть у достойного мужчины.
И ведь он прав. Но в моём мировоззрении есть две категории, которые считаю главными скрепами в жизни любого мужчины. С одной стороны, это, конечно же, родство. Семья – это очень важно, порой, даже важнее всего остального.
Но есть ещё и долг перед Родиной. И он очень зависит от любви к семье, если использовать более широкое понятие родства. Только в мире-утопии мужчина может отказаться от функции защитника. Для этого должна исчезнуть агрессия, жажда наживы. Но ведь это невозможно. Поэтому мужчина – это защитник.
И в отношении человека, сидящего напротив меня, внутри меня верх берёт ипостась защитника. Наверное, во мне может появиться некоторая неуверенность, если надо будет убить человека, который является моим биологическим дедом. Но я это сделаю, если долг того потребует.
– Знаешь ли ты, внук, что ханы Гераи не имеют полной поддержки среди всех татарских беев? – спросил Исмаил-бей тоном преподавателя, задающего дополнительный вопрос на экзамене нерадивому студенту.
– Знаю. Но не понимаю, это же династия старая, – с некоторым раздражением ответил я.
– Ты многого еще не можешь постичь. Ты молод!
Будет ещё этот шестидесятилетний, или немного старше, юнец поучать меня, стодвадцатилетнего старика! Но ладно – пусть молодой. Лучше, чтобы собеседник недооценивал меня, менее сторожился и подбирал слова. Больше раз ошибется.
– Ответь мне, чтобы понятно было: какова цена твоим словам и намёкам? Ты говоришь, что не все готовы умирать за хана. А есть ли у тебя славянские, православные рабы? – спросил я, а Исмаил с сожалением покачал головой.
Нет, жест не говорил о том, что рабов у деда нет. Исмаил демонстрировал мне, что сожалеет, что я говорю с ним в таком тоне.
– У меня есть рабы – русские, ляхи, кабардинцы, иных народов. Многие из них занимаются ремеслом и даже мелкой торговлей. Разве в Московии как-то не так? Разве сами христиане не имеют рабов, таких же христиан? – парировал мой вопрос дед.
На самом деле, частично он где-то прав. Крепостное право становится всё более нелицеприятным явлением в Российской империи. Но это понимаю я, может быть, ещё кто-то. Но таких людей в России – единицы. Существующее положение дел вполне приемлемо для большинства. И крайне мало тех, кто видит пагубность крепостничества.
Что же касается рабства в Крымском ханстве, то оно не сильно отличается от того, что из себя представляет крепостничество. Лишь с тем исключением, на мой взгляд очень даже важным, что имеет место быть притеснение по религиозному признаку.
– А разве гяур не должен кланяться каждому правоверному при встрече? А разве не имеет право магометянин даже убить неправоверного только лишь за неуважение? – не хотелось бы, но разговор наш уходил в сторону дискуссии.
– И не потому ли нынче в ханстве доля иноверцев и инородцев растёт, тогда как татар становится меньше? Греки, армяне, готы, евреи, славяне – их и было, и остаётся в Крыму превеликое множество. Есть немало и тех бывших рабов, которые смогли выкупиться своим трудом. И они не возвращаются в Московию. Они уже рождены здесь, – и вновь приводил весомые аргументы мой дед.
Я прекрасно понимал, что у каждого народа, у каждой цивилизации есть своя правда. Есть она и у татар. Своя, основанная на религии, но уходящая корнями во времена еще до принятия ислама. У них есть память, восхваление успешных походов на Русь, Россию.
Уже немного пообщавшись с крымскими татарами, в том числе и с пленными, я видел главную причину, почему Крым не может на данный момент стать добровольной частью России – религия и никуда не девшаяся великодержавность. Наследие державы Чингисхана.
Засилье турок нравится далеко не всем татарам. Мой дед тому пример. И двадцать лет назад, и пятнадцать лет назад были серьёзные выступления крымских беев против власти Гераев. Я даже предполагаю, что одним из лидеров оппозиции хану был мой дед.
И вот на эту основу опереться бы нам в деле покорения Крыма. И ведь можно это сделать. Свободу вероисповедания разрешить на этих землях… Если ещё к этому присовокупить дарование татарским элитам таких же прав, как и русскому дворянству, назвать кое-кого из них князьями, то мы могли бы получить серьёзных союзников в Крыму. Ну если еще влить денег на подкуп элит и проводить мощную пропаганду наряду с жесткой политикой при нарушении договора.
Вот только понимаю это я, вряд ли многие. И реалии несколько иные. У меня и вовсе складывается впечатление, что в Петербурге не будут знать, что делать с нашей победой. Россия будто бы не готова к завоеванию Крыма. И нынешняя компания – это скорее попытка ослабления Крыма, ну и Османской империи, чем планы по захвату каких-либо территорий. Но, как говориться, аппетит приходит во время еды. А матушка-императрица покушать горазда.
– Дед, ты должен понимать, что полной свободы вероисповедания не будет. Перехода из христианства в магометанство Россия не допустит. Можно заключить наряд, чтобы ваши мечети не разрушали. Но всё равно в Крыму будут строиться православные храмы. И здесь я без силы чем-то помочь. А, как христианин, только и буду выступать за то, чтобы в Крыму… здесь же колыбель русского православия – в Корсуне… – задумчиво отвечал я.
– Не разрушать мечети, разрешать строить другие – это уже немало. Я это понимаю. А в остальном… Если мы договор подпишем, и в Крыму будут стоять русские войска, но только такие выученные, как твои воины, внук, которые уже прославились, то немного, но не менее десяти родов я найду, которые согласятся сменить Османов на москвитов. Знай это… – Исмаил-бей задумался, наверное, решался ещё что-то сказать важное.
Но чего уж тут решаться, когда прозвучали такие слова, за которые вырежут и самого Исмаил-бея, и всех его родственников, живущих в Крыму. Как говорила моя мама в прошлой жизни: «Пропала коровка, пропадай и верёвка». А отец ей вторил: «Сгорел сарай – гори и хата!»
Видимо, такой мудростью и мой дед проникся, потому что дальше последовали весьма интересные данные, которую мои разведчики добыть не смогли. Да и не было у меня возможностей для такой глубинной разведки, чтобы понимать ещё и стратегические сдвиги в регионе, а не только оперативные.
По словам Исмаил-бея по всему Крыму идёт сбор воинов. Алга, ханский брат, оставшийся в живых из всей линии нынешнего хана, собирает войско, чтобы не допустить подхода русской армии к Бахчисараю.
– В Очакове собирается пятнадцатитысячная армия турок… К Дунаю вышла стодвадцатитысячная армия султана, – сообщил мне мой дед. – Сам визирь ведет такие войска. Буджацкая орда ждет, как присоединиться к турецкому войску. Они идут медленно. Только переходят Дунай, но месяц… И эта армия будет тут.
– И получат потери от солнца, подожжённой степи… Все то, что должно было остановить нас, Россию, – сказал я.
Какая-то юношеская обида проснулась во мне. И понятно, что у турок таких санитарных потерь, как у России не случится. Нет, не потому, что в их армии порядка больше. Вряд ли, если только чуть более чище по религиозным правилам. Но турки могут опираться на Аккерман, Очаков, другие свои причерноморские крепости.
Могло бы показаться, что дед будто бы отговаривает меня. Пугает большими и грозными дядьками, которые придут и накажут за провинность.
– Вы не сможете за это лето взять Крым под свою руку. Без меня не сможете… – наконец-то, родственник подошёл к самому главному. – Если мои условия и условия тех людей, которых я смогу повести за собой, будут приняты, то к середине этого лета я смогу поднять восстание в Керчи. Рядом с этим городом мои земли и мои люди… Найдутся и другие беи, в других местах.
Именно на это я и рассчитывал – что удастся найти хоть какую-то силу, которая сможет стать нашей пятой колонной. Крымское ханство можно завоевать, что и было сделано в иной реальности, правда, значительно позже.
Однако не стоит недооценивать, пусть и весьма отсталое в индустриальном и военном плане, такое государство, как Крымское ханство. Просто так прийти нам, русским, объявить о своей власти по праву сильного, сделать очень и очень сложно.
При подобном узколобом подходе к делу покорения Крыма необходимо будет пролить такие реки крови… Да просто физически уничтожить большую часть населения Крымского ханства. Нужны ли такие завоевания?
Я сейчас имею в виду не гуманизм, хотя и мне претит идея геноцида какого бы то ни было народа. Я больше думаю о тех ресурсах, которые должны будут быть затрачены на то, чтобы уничтожить всех крымских татар. А потом, когда земля полностью обезлюдеет, придёт в запустение, нужно будет её ещё и начинать восстанавливать.
А где людей брать для этого? В реальности, возможно, существовали подобные проекты – заселить Крым полностью немецкими колонистами, вроде как и англичанами. Но я, например, считаю это куда худшим вариантом, чем попробовать наладить отношения с оставшимися на полуострове татарами. Еще не хватало нам мест, где европейцы со временем могут начать кричать о своей независимости.
– И ты же понимаешь, что людям нужно дать надежду, что они не будут умирать от голода? Что нам делать? С Османской империей больше не поторгуешь, ну или не сразу. Как жить? За счет чего богатеть? – задавал резонные вопросы как бы родственник.
И я был готов отвечать. Неоднократно думал о возможном переустройстве экономике Крыма, чтобы еще и мирными способами прибирать эти земли в состав Российской империи.
– Вот, дед, как я вижу, чем вы можете заниматься… – говорил я, когда внимательно выслушал разведданные от своего родственника, принял их к сведению, но не проявил никакой бурной реакции.
– Вот это, внук, самое главное. Чем заниматься будут мои люди и те, кто останется в ханстве, пусть и под рукой России. Поставлять рабов на невольничьи рынки у нас уже не получится… – дед усмехнулся. – Или Россия даст нам возможность покупать крепостных? Вижу, что не даст…
– Я думал, ты и сам прекрасно понимаешь, что у вас это не получится даже в том случае, если Крым не станет русским в ближайшее время. Время набегов на русские земли и тысяч полоняных прошло. Я даже думаю, что можно будет создать оборонительные укрепления, которые протянутся даже до Перекопа. Закрыть вас на полуострове, разделить Кубанскую и Буджацкую орды, обособить Ногайскую, и разбить их поодиночке… – серьёзным видом сказал я, хотя сам ещё не знал, возможно ли это технически.
А потом мы долго и обстоятельно говорили, какой может быть экономика в Крыму и чем могут заниматься татары, чтобы не быть бедными. Для людей крайне важен вопрос, а чем они будут зарабатывать на жизнь, когда придёт другая власть.
При этом уже сам факт того, что появляются знатные татары, которые видят немножко дальше собственного носа, которые понимают, что жить, как жили их предки, уже не получится – это вселяет надежду. Допустить хоть какие-нибудь набеги на территорию России я не могу. Значит, в той же Кафе или Керчи, в Гезлеве, где и без того уже крайне ограниченные рынки невольников, торговля рабами должна исчезнуть совсем.
А я видел у себя в фантазиях Крым с весьма процветающими и живущими в нём татарами. Во-первых, России нужно просто колоссальное количество лошадей. И, если использовать ту же самую уже проверенную на конезаводах герцога Бирона технологию искусственного осеменения, то любой конезаводчик, в том числе и в Крыму, будет иметь огромную прибыль. А русский рынок будет потреблять столько лошадей, сколько их будет поставлено. Тем более, что предстоят многие войны, а России нужна кавалерия. Пусть и крымские кони не подходят тяжелой коннице, но уланам, или гусарам, вполне.
Во-вторых, как я говорил своему деду, можно производить большое количество шерсти. Заниматься овцеводством в Крыму – это уже традиционное дело. Но я смогу поставить одну-две фабрики недалеко от Крыма, чтобы скупать практически всю ту шерсть, которую мне будут давать на реализацию. Или это сделаю не я, но найду того, кто заинтересуется подобным, даже на первый взгляд, весьма прибыльным проектом.
И это я не говорю ещё о том, что русский рынок сейчас становится даже более ёмким, чем рынок Османской империи. Всё то, по мелочи, чем торговали татары, армяне, греки с османами – всё это можно будет продавать в России. Причём, мирное соглашение всё равно же будет заключено, и тогда приоткроются торговые тропки и к османам.
Я говорил и поймал себя на мысли, что начинаю чувствовать себя словно Остап Бендер, когда тот рассказывал про межгалактический шахматный турнир в Нью-Васюках. Вот только я был полностью уверен, что развить Крым можно. И это я ещё не упоминал про виноградники и вино.
Уезжал я поздно вечером. Исмаил-бей приглашал меня посетить его дом, хотя и сам дед не знал, как это вообще возможно сделать. Он хотел расспросить меня о моей семейной жизни, о планах, то есть поговорить, в конце концов, как мог бы говорить дед со своим внуком. Вот только… слишком поздно. И я устал от долгих разговоров о политике, о будущем, о тех силах, которые могут восстать против хана в Крыму. Так что не было уже никакого желания говорить еще и о чём-то личном.
Главное было сказано… Теперь нужно в срочном порядке слать вестовых к Миниху, с информацией. Но еще придумать, как сохранить в тайне не факт встречи. А что я встречался со своим родственником.
Глава 4
Болезнью шутит тот, кто ран не ведал.
У. Шекспир
Царичанка (южная граница с Диким Полем)
25 мая 1735 года
Небольшой городок Царичанка за зиму, и уже почти всю весну, превратился в кишащий войсками крупный город. Не реже, чем один раз в две недели сюда прибывал новый полк для участия, как первоначально предполагал фельдмаршал Христофор Антонович Миних, в военной кампании следующего года.
Неделю назад с целой дивизией подошёл недавно ставший фельдмаршалом Пётр Петрович Ласси. Миних, наконец, нашёл общий язык с этим военачальником. Впрочем, они и не ссорились. А то недоразумение, которое случилось под Данцигом, оба немца на русской службе смогли решить в русской же традиции. Выпили, высказали друг другу всё то, что было на душе, на хмельную голову озвучили своё уважение, ну и принялись за дело.
После комментариев и приведенных фактов Миниха, Ласси также проникся идеей улучшения санитарного состояния в армии. Во многом именно этим они и стали заниматься, постоянно третируя своих офицеров и устраивая нескончаемые проверки. В общей сложности в Царичанке и её окрестностях собралось уже более двадцати двух тысяч солдат и офицеров.
И это только русские силы. Башкиры, согласно договору с империей, привели десять тысяч своих конных воинов. Правда, должны были привести пятнадцать тысяч. Но и такое количество степняков казалось Батыевом нашествием. Они же привели по две, часто по три, лошади каждый.
Если степь все-таки подожгут!.. Как же столько коней прокормить? Вот только, степь по берегам Днепра нынче пустая. Кто из степняков пошел к Азову, где собирает войско Каплан Герай. Хан, по данным разведки, остановился и ожидает подхода Ногайской Орды. Иные, как Буджацкая Орда, отправилась ждать прихода турецкого войска к Аккерману. Так что пройти в Крым можно, никто особо не будет мешать.
Оба фельдмаршала понимали, что почти тридцать пять тысяч воинов, включая иррегулярные войска степняков, не могут сидеть без дела ещё практически целый год. Это даже чревато резким падением дисциплины и огромными проблемами, в том числе связанными и с недоверием к инородцам. Нужный действия.
– Господа, высказывайтесь! – открыл военный совет Христофор Антонович Миних.
– Прошу, простить меня, если скажу что-то не так, но, по моему разумению, единственное, что мы должны нынче сделать – это пойти к Перекопу! – первым высказался Александр Иванович Румянцев. – Стоять – только проедать припасы. Дезертирство скоро станет костью в горле… А башкиры пришли не стоять, они хотят доказать, что воины.
Это Румянцев и привёл огромную массу башкир. А так же Александр Иванович сопровождал три пехотных полка. Румянцев, как никто другой, понимал, что башкирам нужна война. Просто так сидеть на одном месте они не станут, обязательно начнётся какой-то конфликт. Кроме того, башкирам нужна война прибыльная для них.
– Мало у нас было головной боли? – сказал один из приглашённых офицеров.
Но практически все присутствующие, в том числе и командующий, как и его заместитель, Ласси, кивнули в знак согласия. Для Миниха лучшим решением было бы увести башкир обратно в степь. А то приходится постоянно оглядываться на них. Кроме того, саксонец просто терялся при необходимом общении с этим народом. Слишком разная культура.
Однако фельдмаршал понимал и политическую подоплёку участия башкирского войска в войне против Крымского ханства, как и против Османской империи. Договор в Петербурге между башкирами и Российской империей подписан. И теперь, чтобы ещё больше связать отношения, нужна дружба на крови. К сожалению, но просто жизнь такова, что любой договор держится либо на страхе, либо на общем деле. И крепче то тело, которое грязное, но обе стороны вымазались в нём одинаково.
– Признаться, господа, – Миних сегодня решил быть более откровенным, чем обычно. – Я не думал, что та армия, которая выдвинулась в Крым, преодолеет Перекоп. Более того, удалось захватить существенные запасы фуража и провианта неприятеля. Скорее компания этого года для меня была разведкой. Но если так сложилось… Да, нам пора действовать. Нужны подкрепления и нажим. Нужны бои и, наконец, забыть о позоре Прутского похода! Русский должен бить турка! [имеется ввиду Прутский поход 1711 года, когда Петр Великий проиграл туркам и сам чуть не был взять в плен]
Другие присутствующие офицеры удивились подобным всплеском эпоций фельдмаршала.
– Нужно отдать четь генерал-лейтенанту Леонтьеву… – сказал фельдмаршал, еще больше вгоняя в недоумение присутствующих.
Все знали, что Миних и покойный ныне генерал Леонтьев были настоящими врагами. И теперь даже те, кто мог бы быть на стороне генерал-лейтенанта Леонтьева, конечно же, в любом случае высказывались в поддержку Миниха.
Вот только в войсках, да и в Петербурге, в основном принята та точка зрения, что Леонтьев пал смертью героической, практически чуть ли не первым войдя на территорию турецко-татарской крепости. Фельдмаршал же Миних, зная в подробностях, как именно умер Леонтьев и что он делал, решил поступить благородно и не порочить имя уже погибшего своего врага. Так что для всех генерал-лейтенант Леонтьев стал образцом героического генерала. Но все равно, чтобы вот так, прилюдно признать героизм своего личного врага?
– Ещё мнения? – спросил фельдмаршал Миних, но никто больше не стал высказываться. – Как мы готовы к переходу? Доложите о наличии всего необходимого!
Доклад на эту тему обстоятельно готовил Пётр Петрович Ласси. Уже учитывалось то, что татары могут поджечь степь и засыпать колодцы. Это маловероятно, но может быть. Так что вопрос фуража и воды стоял одним из главных. Даже, может, более важным, чем достаточное количество пороха и ядер.
По тем отчётам, которые присылались генерал-майором Юрием Фёдоровичем Лесли, ставшим после погибшего Леонтьева командующим русской армией в Крыму, уже была взята знатная добыча. Пороха, причём не только турецкого, но и французской выделки, в крепости было взято огромное количество. Ядра и картечь там также были в достатке. Фуража с избытком. Столько конницы в русской армии и нет, чтобы потребить все приготовленное турками и татарами. Ну и продукты. Часто экзотические, когда солдат даже заставлять нужно такое есть. Как рис, или финики, изюм с курагой и черносливом.
– Так что мы можем не дожидаться очередного обоза с оружием, а выступить к Перекопу и там провести перегруппировку, довооружить трофейным оружием те полки, в которых не хватает фузей или артиллерии, – заканчивал свой доклад Ласси.
Фельдмаршал Миних нахмурил брови, стал размышлять. Христофор Антонович думал, что слишком много происходит совпадений, чтобы ему всё-таки придерживаться прошлого плана и готовить основную военную кампанию на следующий год. Не любил основательный немец действовать по обстоятельствам, но только по плану.
Предполагалось, что Александр Иванович Румянцев пробудет в башкирских землях намного дольше. Но он здесь, да ещё и привёл огромную массу башкирских воинов.
Предполагалось, что Леонтьеву не удастся дойти даже до Перекопа, что он вернётся, так как тактика выжженной земли отработана татарами досконально и они не дали бы возможности русской армии наскоком взять большую крепость. Но дождливая погода, правильное построение при переходе… и Перекоп уже позади…
Вопрос вызывает войско Крымского хана, которое, пусть медленно, с немалыми трудностями, в том числе из-за партизанских действий дагестанских племён, но уже подходит к Крыму. Однако, эти данные говорят скорее в пользу того, что нужно идти в Крым, причём, спешить.
Никто не сомневался, что с этими войсками, что сейчас есть в распоряжении Миниха, он может дать бой крымскому хану. А, если ещё удастся соединиться с тем войском, которое сейчас должно подходить к крымскому городу Гезлеву, то больше серьёзных противников в Крыму у русских не будет. Турки? Они как-будто выжидают, не спешат, ждут чем закончится Крымский поход. Словно само рассосется. И это шанс.
– Через три дня выступаем! Посылайте вестовых в Петербург с реляциями, отправьте вестовых в Перекоп, – сказал Миних, резко поднялся со своего стула, увлекая за собой остальных офицеров.
А потом Христофор Антонович, пригласив лишь Румянцева и Ласси, отправился в свой дом. Именно с этими двумя офицерами командующий хотел ещё раз обсудить ход военной кампании.
Миниха не оставляла в покое мысль: Азов без внимания, без взятия этой турецкой крепости не совершает ли он ошибку. Вот это и хотелось бы обсудить.
* * *
Петербург
26 мая 1735 года
Неожиданно для всего петербургского общества государыня резко, в сопровождении лишь ограниченного круга приближённых, отправилась из Петербурга в Петергоф. Такой поступок императрицы не должен был смутить ни одного придворного, если он только не знает правил. Все без порядка, заведённого самой же Анной Иоанновной.
Обычно не меньше чем за неделю предупреждали всех придворных, что государыня отправляется в свою загородную летнюю резиденцию. После этого все интересующиеся могли наблюдать сборы императорского двора. Особенно были любопытными сборы тем, кто никогда не был во дворце. Можно было увидеть многое из императорской утвари.
Это же был не тот случай, когда «сел в карету – да и поехал». До того доходило, что немалую часть мебели перевозили в Петергоф, особенно те предметы, которые государыня привыкла видеть в своих покоях.
Затем целыми обозами, многочисленными каретами в Петергоф направлялись те, кто являлся обязательным атрибутом русского императорского двора: карлики и карлицы, бабки и девки-рассказчицы, егеря и дворцовые оружейники… Да много, кто должен был отправляться вперёд государыни за пару дней до её отбытия в Петергоф.
Сейчас этого ничего не было. И тревога поселилась в сердцах петербуржцев. Когда людям что-то непонятно, когда ломается их привычный уклад, в голову начинают приходить мысли. И не всегда добрые. В этот раз самые дурные ожидания оправдывались.
– Говорят, что матушке-государыне больно худо стало, – собрав вокруг себя всяких князей да иных знатных дворян, вещала Авдотья Буженинова. – Не дотянет и седмицы.
Из карлицы такая скорбь сочилась, что все и каждый начинали практически искренне ей сопереживать. Ну и себе, конечно. Это же какая ужасная неопределенность наступит. И кого на престол ставить?
– Медикусы совет дали, что промозглый воздух Петербурга нынче не подходит для нашей Императрицы. А она, родная наша, и сказала: «Помирать буду, так уж лучше в Петергофе, у фонтанов!» – продолжала нагнетать обстановку Буженинова.
Вокруг ближней девки государыни собиралось всё больше и больше людей. Они толпились, и не видно, откуда звучат ответы на многие вопросы. Хоть бери Авдотье, да веди всех этих людей в тронный зал Летнего дворца. да под самую громаду трона. Может только если она взберется на постамент, ее и увидят.
А пока словно ниоткуда исходили столь душещипательные, разрывающие сердце звуки. Но ни у кого не возник вопрос, почему же Буженинову государыня с собой не взяла. Те, кто немного знал расклады при императорском дворе, понимали: без этой карлицы государыня, порой, и шага сделать не могла. Или все же был человек, обративший на это внимание?
– А тебя, девка, отчего же с собой не взяла императрица? – раздался вечный голос в толпе.
