– Карим писал такие вещи в ответ на ее полуобнаженные снимки, что мне противно. Изменял он, а грязной себя чувствую я. Тебе этого не понять, мама, – горько замечаю я. – Папа никогда не гулял!
– Ты так уверенна? – в сердцах заявляет мама и тут же замолкает, прикусив губу.
– Что ты сказала? – распахиваю глаза от удивления и неверия.
– Ничего.
– Ты хочешь сказать, что папа…– не могу договорить, так как боюсь услышать то, что еще больше разобьет мне сердце.
– Сейчас речь не обо мне, а о тебе, Зара. Ты же все еще любишь Карима. По глазам вижу, что любишь. Ты с детства им бредила. Я не говорю тебе его прощать, но сделай паузу, выиграй время, не руби с плеча. Если через несколько месяцев ты поймешь, что уже не можешь с ним жить, разводись. Но не сейчас, когда он даже ходить не может. Даже Дильназ тебя не поймет.
Умом понимаю, что мама права: мой муж обездвижен, ему придется заново учиться ходить и сидеть. И я отчаянно хочу быть рядом с ним, помогать ему, держать за руку, говорить, что все получится и он снова будет таким же, как раньше. Но что мне делать, если теперь, смотря на него, я представляю, как он занимался любовью с другой?
– Мама, ты ушла от вопроса. Скажи правду, папа тебя изменил?
– Чай остыл, я кипяток в чайник добавлю, – встает она и разворачивается к столешнице.
– Мама, сядь, пожалуйста, и ответь! Что у вас было с папой?
Она стоит ко мне спиной и я вижу, как трясутся ее плечи. Резко поднимаюсь и в одну секунду оказывают рядом с ней, приобнимаю, глажу по спине. Мы обе плачем.
– Ты не помнишь, – вырывается у нее сквозь слезы. – Тебе было три, наверное. Я собрала его вещи и выгнала.
– Почему? Что случилось? – мне очень страшно услышать продолжение, но теперь я знаю – лучше горькая правда, чем сладкая ложь.
– У него была интрижка с секретаршей. Он стал позже приходить домой, а мне говорил, что сейчас время тяжелое, рэкет, надо защищать свое, надо много работать. Мы с Рианой вот так и жили: отправляли мужей на работу и молились, чтобы вернулись живыми, потому что по новостям все время показывали: то одного взорвали, то другого убили. А когда они ездили принимать вагоны со стройматериалами, то вообще страшо. Всю ночь их нет, связи никакой нет, мы с Рианой сидим по квартирам с двумя маленькими детьми. Ну а потом начались странные звонки на домашний – молчание, тяжело дыхание в трубку. Однажды она осмелела и заговорила. Хотеа, чтобы я его к ней отпустила.
У меня внутри все переворачивается. Привычный мир, в котором папа был идеальным мужем и моим героем, рушится, как карточный домик. А моя мама пережила тоже, что и я. Или это я повторяю сейчас ее судьбу.
– Он ушел, но ты все- таки приняла его обратно. Получается, простила?
Мы с мамой все еще на кухне. Она стоит, опершись бедрами о столешницу, а я – напротив нее. Ничего из того, что она рассказывает я не помню. То ли из- за возраста, то ли мозг просто вытеснил неприятные воспоминания.
– Получается, так, – горько усмехается мама. – Аде было почти восемь, но она будто все понимала и ни о чем не спрашивала – до сих пор же закрытая. А ты – нет. Ты плакала целыми днями и спрашивала, где папа и когда он придет. Я же была настолько зла и обижена на него, что не подпускала к вам. А перед Новым годом ты сильно заболела пневмонией и мы с тобой легли в больницу. Аду забрала бабушка. Нужны были какие-то новые антибиотики, которые вроде как продавались, но достать невозможно, потому что очень дорогие. И тогда Риана с моего разрешения рассказала обо всем твоему отцу. Примчался сразу же, – шмыгает она носом, берет рулон кухонного полотенца, чуть отматывает и вырывает один лист. Сложив его в несколько раз, протирает уголки глаз и щеки. – Поговорил с заведующим, чтобы его впустили в палату. Ты как раз под капельницей лежала: маленькая, худющая, бледная. Сильно плакала и уснула вот так – с иглой в вене. А он тебя увидел и побелел. Антибиотики он потом привез на целое отделение. И с заведующим подружился, стал помогать больнице Тогда же везде всего не хватало. Лекарств тем более. Еще и рубли на тенге заменили, вокруг неразбериха сплошная.
– Это ты про Александра Михайловича сейчас рассказываешь? – переспрашиваю маму, вспомнив, что папа дружил с врачом детской больницы. Он даже бывал у нас в гостях несколько раз, но эту историю никогда не рассказывал. По легенде – это я теперь понимаю – я лежала в пневмонией и он меня лечил. Так и познакомились.
– Да, про него. Дядя Саша. Устроил нам потом очную ставку в своем кабинете, пока за тобой соседка по палате присматривала. А папа твой умолял принять его обратно, твердил, что у него с этой…нет больше ничего.
– И ты простила, – опускаю голову, пряча от мамы свои слезы.
– Не сразу, – судорожно вздохнув, отзывается она. – Вы маленькие, мама пенсионерка, я испугалась, что если что-нибудь еще случится, то не справлюсь одна. Можешь считать меня слабой.
– Ты ради нас его приняла обратно несмотря на предательство? – болючий ком скребет горло. Я обожала своего отца, который подарил мне только свою любовь и заботу, но и сделал из меня человека. Он дал мне прекрасное образование, инвестировал в музыкальную школу, помог ее открыть и удержать на плаву. Папа был для моим идолом. А теперь я узнаю, что мой любимый отец обманывал маму. От этого мерзко и тошно.
– Помимо этого я все еще его любила. Поэтому долгое время было больно. Когда смотрела на него, вспоминала про измену. С годами это все рассеялось, рана зарубцевалась. Он обещал, что больше не предаст и сдержал слово. Хочется верить.
– Я-то думала….как повезло нам, что наш папа верный, семьянин, – хмыкаю, смахнув слезу с щеки. – Всегда говорил: “как мама скажет”, “спроси у мамы”, “мама лучше знает”. Мы еще шутили, что папа большой начальник только на работе.
– Да, помню, – внезапно она тихо засмеялась и вытерла нос салфеткой.
– Скучаешь по нему?
– Очень, – отвечает, глядя мне в глаза.
Несколько секунд просто молчим и вспоминаем былое. Наше молчание прервал звонок в дверь.
– Ты кого-то ждешь? – заламываю бровь в удивлении.
– Это Риана. Пришла с тобой поговорить, – мама делаета глубокий вздох и идет открывать дверь своей подруге и по совместительству моей свекрови.
***
– Я знаю, что все плохо, Зара. Но, пожалуйста, дай ему шанс, – просит ене, сложив руки в молитве. – Я уверена, что это не его ребенок. Она хочет его подловить.
– Мама, я видела фотографии, переписку. И все с номера Карима. Меня разбуди, я его, как таблицу умножения расскажу, – объясняю ей тактично. Свекровь и мама сидят за столом, а я стою, прислонившись к стене. Они подруги, и, наверное, сговорились, чтобы нас помирить.
– Можешь показать? – с надеждой смотрит на меня енешка.
– Вы уверены? Я боюсь у вас обеих давление подскочит, – опасаюсь я. Все- таки женщины их возраста к таким откровениям не привыкли.
– Выше уж точно нет, – строго говорит она. По глазам вижу – ждет.
Ну хорошо, вы сами попросили. Или это я стала слишком злой? Иду к дивану, на котором оставила сумку и вытаскиваю телефон из открытого бокового кармана. Нахожу скриншоты, которые мне отправила Линара, возвращаюсь и передаю ей смартфон.
Они с мамой утыкаются в экран, прищуриваются, медленно читают и краснеют, как воспитанницы Института благородных девиц. Моя мама первая отстраняется, прикрывает глаза ладонью и качает головой.
Тетя Риана тяжело дышит, кривит рот и шепчет разные ругательства, среди которых различаю: “шалаву”, “стерву” и кое- что еще из непереводимого уйгурско- узбекско- казахского фольклора, потому что моя свекровь наполовину казашка, а вторую половину делят уйгурская и узбекская крови. Отсюда и внешность у Карима не типично азиатская. Все мне говорили, что я отхватила красавчика, похожего на турецкого актера. А теперь я поняла смысл фразы “Красивый мужик – горе в семье”.
– Она могла все подстроить, – в ее голосе слышится боль разочарования. – Взять его телефон, написать сообщение от его имени.
– Она бы его никогда не разблокировала. На нем Face ID и код- пароль, которое мы с ним вместе придумали. Никто его не знает.
Свекровь задумывается, поджимает губы так, что они становятся похожи на тонкую красную нитку. В молодости Риана была ослепительно красива. Правильные черты лица, густые, иссиня- черные волосы, пухлые губы – мы с сестрой называли ее Жасмин из мультфильма про Алладина. Надеюсь, хоть от нее муж не гулял, потому что разве можно изменять такой красивой женщине?
– Хорошо, допустим не Лиана, – рассуждает она. – Может, конкуренты?
– Для чего это конкурентам? – нервно смеюсь я. – Как токал повлияет на работу? Многие богатые мужчины в нашей стране живут на две семьи и не парятся, делают миллионы.
– Я не знаю, – в сердцах бросает она. – Выбить из колеи, разрушив его семью. Все же видели, какие вы дружные, счастливые.
– Видимо, правду говорят, что счастье любит тишину, – горько замечаю я.
Вижу, что свекровь на грани отчаяния. Может, как мать я бы и поняла ее: семья ее сына действительно рушится, а она всеми силами пытается ее спасти. Только все бестолку.
– А я ведь ездила в Степногорск на ее кудалык (сватовство), – вспоминает она, отрешенно глядя перед собой. – Сестра попросила меня, как старшую, ее сопровождать. Я даже золотые серьги ей надевала по традиции, как и тебе когда-то . У этой Линары нет родителей, ее с 13 лет воспитывали дядя с тетей. Будь проклят тот день, когда она попала в нашу семью. Санжара погубила и Карима не дай Аллах, погубит.
– Ну как погубила? За рулем ведь был он, – уточняю я.
– Он. Но сестра сказала, что когда ее привезли в больницу, она плакала и причитала, что они поругались за минуту до столкновения. У нее же сильное сотрясение было, вся голова в крови.
– Пусть Аллах простит меня за эти слова, – пугаюсь собственного холодного тона, – но понятно, почему она такая отбитая на всю голову.
– Зара! – угрожающе смотрит мама. Ей явно не понравился мой настрой, ведь она считает, что мы должны быть милосердными. – Нельзя так о людях.
– Ведьма она, – отзывается ене. – Я лично проконтролирую сдачу ДНК. Уверена, это не его ребенок.
Молча киваю. Как бы я хотела, чтобы она была права.
Глава 11
Внимательно читаю последний документ в стопке, подписываю. Лина все еще стоит рядом и я отчетливо слышу знакомые цветочные нотки. Аромат – уютный и манящий – щекочет ноздри, и я втягиваю воздух, как наркоман. Закрываю толстую папку, поднимаю на нее глаза.
– Это все?
– Да, – кивает она и ее губы расплываются в мягкой улыбке.
Мысленно ругаю себя за то, что вообще завис на ее губах. Лина – просто красивая женщина. Не более.
Она берет папку и идет к двери. Я же встаю и шагаю к шкафу, куда она днем повесила мой пиджак.
– До свидания, Карим Даниалович, – говорит, взявшись за ручку.
– Хорошего вечера, Лина, – надеваю пиджак, поправляю рукава. Пытаюсь быть с ней дружелюбным, но вижу, что она замешкалась и так и стоит у двери.
– Что-то еще?
Она делает шаг навстречу и кладет папку на край стола.
– Я хотела еще раз выразить вам соболезнования, – кротко шепчет Линара. – Ваш папа был очень добрым, щедрым человеком.
– Так и есть. Спасибо, – от мыслей об отце и его скоропостижной смерти снова становится не по себе.
– И я вас прекрасно понимаю. Тяжело терять близкого, любимого человека, – замечаю, что глаза ее вмиг увлажняются. – Ни дня не проходит, чтобы я не вспоминала Санжара.
– Понимаю, – все, что могу выдавить из себя я, потому что Лина оказывается слишком близко и внезапно обнимает меня.
– Вы даже не представляете, Карим Даниалович, как вы мне его напоминаете. Вы так похожи, – чуть слышно проговаривает она в грудную клетку, а после поднимает глаза и смотрит на меня снизу вверх неотрывно, с нежностью и сочувствием. Не понимаю, как это происходит и что за наваждение меня накрывает, но в следующую секунду мы тянемся друг другу и я целую ее в губы…
Она жмется ко мне сильнее, я теряю контроль над собой и нет, чтобы прекратить все, держу ладонь на ее спине и продолжаю жадно целовать. Лина стонет и повторяет мое имя:
– Карим, Карим, Карим.
Все вокруг начинает кружится, затем постепенно исчезать. Кабинет растворяется в едком дыме и я уже не понимаю, где и с кем нахожусь. На границе сна и реальности все еще чувствую вкус и мягкость женских губ, тот же цветочный аромат, а еще до сих слышу голос, что зовет меня…
Открываю глаза и задыхаюсь от негодования, отвращения и нехватки кислорода. Склонившись надо мной, Лина на самом деле целует меня и пальцами сжимает плечи. Поняв, что происходит, уворачиваюсь и рычу на всю палату так, что кажется, дребезжат окна.
– Какого х** ты здесь делаешь? Вон пошла!
– Карим, милый, только не прогоняй, – плачет она, схватив меня за предплечье. – Ты сейчас не помнишь, но в твой последний приезд, ты обещал, что мы будем вместе.
– Я сказал, уйди отсюда, – кричу ей в лицо, а она не двигается. – Сестра! Сестра!
Но вместо сестры в палату влетает брат, а за ним – лучший друг. На лицах обоих недоумение. Искандер подхватывает Лину за локоть, резко поднимает и ведет к двери. А она ноет и повторяет:
– За что ты так со мной, Карим? Ты же обещал, что не оставишь меня. Я же ношу твоего сына.
Поворачиваю голову, лишь бы не видеть ее лица. И только, когда шум за дверью стихает, возвращаюсь на исходную и натыкаюсь на осуждающий взгляд Аслана.
– Зае**ла, – цежу сквозь зубы.
– Все закономерно, – друг прячет одну руку в кармане брюк. В другой держит тонкую папку. – Ты еб*л ее, теперь она еб*т мозг твоей семье. В особенности, жене. И что ты смотришь на меня, как на врага? Я тебя выгораживал, поверил, что случайно у вас в кабинете вышло. Но твоя переписка говорит об обратном.
Аслан буравит меня ледяным взором, которого я прежде никогда не видел. Я тоже смотрю на него, насупившись. Он прав и жесток.
– Я пытаюсь понять, какого х**, Карим? Менять крепкую семью и идеальную жизнь на вот эту истеричку? Ты уж поделись, что она там такого вытворяет?
– Мне нечего тебе сказать. Я ничего не помню, – кричу как сумасшедший. – У меня снова был какой-то бред про нее, где я ее поцеловал. Сам. Как будто хотел этого.
– Ну тогда иди к мозгоправу, как встанешь на ноги, – жестко говорит друг.
Сжимаю челюсть до скрежета зубов и болезненной пульсации в висках. Если бы не не перелом, соскочил бы и бросился к Заре, потребовал, чтобы выслушала. Она уже неделю не приходит и не звонит. Дочку привозила моя мама, но было видно, что Дильназ обижена. На все вопрос отвечала односложно: да, нет, не знаю, хорошо. И за руку меня держала недолго – сама потом убрала. От этого еще больнее.
– Как Зара?
– Нормально. На работу снова ходит.
– Парни присматривают за ней?
– Как ты и просил.
– Хорошо, – жмурюсь от того, что яркий свет больничной лампы режет глаза. – Скажи, пусть фотки продолжают скидывать. И побольше.
– Больной, – вздыхает друг.
– А что мне делать? Я выйду только на следующей неделе. Она меня видеть не хочет, а я ее да. Я без нее подыхаю, – закрываю глаза и вижу перед собой жену – такую, какой она была со мной до всего этого абсурда.
Дверь скрипнула, послышались твердые шаги по плитке.
– Второй раз эту истеричку из больницу выставляю. О, уснул что ли? – спрашивает Аслана Искандер.
– Медитирует, – усмехается друг.
– Ты уже показал ему документы?
– Что за документы? – опередив Аслана, открываю глаза и смотрю на обоих.
Многозначительно переглянувшись с Искандером, Аслан подходит о мне, открывает папку и протягивает мне. Беру ее в руки, пробегаюсь по написанному и зверею еще больше.
