Лютер медленно кивнул и опустил плечи, словно много-много лет задерживал дыхание, а теперь смог выдохнуть.
– А дети, записанные в конце книжки? Там страницы перечеркнуты красным крестом.
– Их я не спас, – ответил Лютер, и в каждом ужасном слове звучало глубокое сожаление.
Я листала книжку, не в силах оторвать взгляд от мини-зарисовок. Лютеру удалось запечатлеть боль детей, брошенных родителями, королем, родиной.
Таким ребенком могла быть я. Таким ребенком стала бы я, не спрячь меня мама среди смертных. Как бы я ни злилась на ее секреты, нельзя было отрицать, что они спасли мне жизнь.
– Эта записная книжка – мой смертный приговор, – тихо добавил Лютер. – В ней доказательство измены, совершенной сотни раз. Даже если ты простишь меня, как королева, другие позаботятся, чтобы я получил по заслугам.
– Никогда! – выпалила я и прижала книжку к груди, словно стараясь защитить. – Я никогда не расскажу об этом. Никому и никогда.
– Знаю. Я доверяю тебе.
Я вгляделась в лицо Лютера, в его вечно бесстрастные черты, стараясь найти какое-то объяснение мужчине, постоянно попиравшему мои суждения.
– Лютер, почему ты мне сейчас об этом рассказываешь? Как это связано с Генри?
Лютер задвигал челюстью: продолжать ему, похоже, не хотелось.
– Если ты твердо настроена вступить в этот брак, я тебя поддержу. Но служить тебе с честью значит высказаться начистоту. Потомки не примут смертного короля, Ваше Величество. Даже в качестве консорта.
Я ощетинилась:
– Я в их разрешении не нуждаюсь.
Черты лица Лютера заострились, как стекло.
– Позволь мне выразиться яснее. Если на Балу Интронизации ты представишь Генри как своего суженого, он не переживет Обряд Коронации. Дома не остановятся ни перед чем, чтобы не подпустить к трону смертного. Монарших предназначенцев они и за куда меньшее уничтожали.
У меня сердце замерло, во рту появился вкус пепла.
Лютер приблизился ко мне, прижал руку к записной книжке, лежащей у меня на ладонях, и легонько коснулся моего запястья пальцами:
– Книжку я тебе показал, чтобы ты поняла: говорю я не из предубеждения. Я жизнью рискнул бы, чтобы защитить смертного. Я уже рисковал и не единожды. – Голос Лютера смягчился. – Но если ты решишься на этот шаг, боюсь, Генри и армия Эмариона не защитит. А я не желаю, чтобы еще один человек в нашем королевстве погибал из-за своего происхождения.
Я должна была спорить, орать, что ханжи меня насилием не запугают; клясться, что спалю королевство дотла, если кто-то попробует обидеть Генри.
Но, наверное, в глубине души я уже знала правду, потому что сердцем чувствовала лишь невыносимую тяжесть, горюя о потере, которую мой разум принимать отказывался.
– Ты хочешь сказать, что я должна его отпустить, – оцепенело проговорила я.
– Это не мое дело.
– Лютер, не веди себя как мой советник. Будь моим другом. – Я посмотрела на него горящими глазами. – Хочешь сказать, я должна его бросить?
Лютер переступил с ноги на ногу:
– Хочу сказать… – Он замялся. Нахмурился. – Если его любишь… – Лютер посмотрел на меня и покачал головой, точно не верил собственным словам. – Дождись Коронации, – наконец проговорил он. – Пройди Оспаривание, получи весь авторитет монарха, а потом… – Он тяжело вздохнул. – Потом мы составим план. Если ты впрямь этого хочешь, я помогу тебе найти варианты.
Интересно, сделал бы Лютер такое предложение, зная, что Генри поклялся его убить? Что я тоже поклялась его убить?
Почему-то мне казалось, что да.
– Никогда не подумала бы, что ты такой романтик, – сказала я, растянув губы в слабой улыбке, на которую Лютер ответил такой же, хотя у нас обоих это получилось болезненно мрачно.
– Вы многое обо мне не знаете, Ваше Величество.
«И начинаю это понимать», – беззвучно сказала я себе.
Лютер посмотрел мне через плечо на мраморный бюст, мерцающий в сиянии свечей:
– Блаженная Мать отдала жизнь за право быть со своим любимым. Боюсь, она сразит меня наповал, если я велю тебе бросить Генри.
Лютер глубоко вдохнул и сцепил руки за спиной:
– Я… ошибался. Насчет поцелуя. – Он отступил на шаг, чтобы отдалиться от меня. – Ты была права. Я поцеловал тебя, ты меня оттолкнула. Я должен принести тебе извинения.
«Кто из нас теперь врет?» – подумала я.
Лютер изогнул брови:
– Такое больше не повтори…
С губ у меня сорвался возглас:
– Этот секрет знала моя мать? Его она использовала против тебя?
– И его тоже, – признал Лютер.
– Такое мама никому раскрывать не стала бы. Она не поставила бы тех детей под удар.
– Знаю. Она помогала мне вывозить их из Люмноса.
Я вскинула брови:
– Мама помогала тебе с этим?
– Бывали случаи, когда я не мог надолго отлучаться из Люмноса, или когда дети были слишком маленькими или слишком слабыми физически, чтобы путешествовать в одиночку. Орели сопровождала их к моим контактным лицам в королевствах, где смертных преследуют не так сильно.
Сколько раз мама срывалась с места и исчезала, порой на несколько дней, практически без предупреждения? Это случалось так часто, что я не задавала вопросов до тех пор, пока мама не исчезла навсегда.
– Мой отец знал об этом?
– Вряд ли. О наших делах мы условились не говорить никому, даже родным. Исключение составляли несколько помощников.
Меня пронзила паника.
– Поэтому мама пропала? Если ее поймали за вывозом ребенка…
– Нет, – перебил Лютер, в голосе которого появилось сочувствие. – Орели исчезла по собственным причинам, со мной не связанным.
И что я должна была чувствовать: облегчение или разочарование?
– Раз мама помогала тебе, то почему угрожала разоблачить? – хмуро спросила я.
– Твоя мать имела обыкновение озвучивать страшные угрозы, которые вовсе не собиралась осуществлять. – Глаза Лютера замерцали весельем. – Совсем как ее дочь.
Я хмуро зыркнула на Лютера, хотя возразить не могла: когда меня загоняли в угол, в первую очередь я прибегала именно к браваде и к угрозам, и именно Лютер знал об этом не понаслышке.
– Если ты понимал, что моя мама тебя не предаст, зачем помогал ей? Почему не уличил ее во лжи?
– Потому что наше совместное дело было важнее. Мы с твоей матерью не во всем соглашались и частенько не ладили. Но я ее уважал. – Лютер шагнул ко мне и, приблизив лицо, серьезно заглянул в глаза. – И я никогда не навредил бы ей.
Голова кругом шла от всего услышанного. Взлеты и падения в отношениях с этим загадочным мужчиной стали утомительными. Лютер должен был быть объектом моих планов. Лютер, как никто другой, должен был бояться моего правления, а он непостижимым, необъяснимым образом стал моим наперсником. Даже сейчас я не знала, хочу пришибить его или обнять за шею и поблагодарить.
Вопреки всем причинам считать Лютера врагом, какая-то часть меня страстно хотела ему довериться. Меня тянуло к его сиянию, как мотылька к огню, хотя крылышки обгорали и скручивались от силы его пламени.
Я в последний раз взглянула на записную книжку, которую держала в руках, беззвучно помолилась за детей, записанных на хрупких страницах, поцеловала уголок и вернула ее Лютеру.
– Передай Эмонну, что я согласна купить его молчание. Я возьму его на бал сопровождающим.
Глава 13
Я пробежала глазами написанные мною слова. Их было слишком много и одновременно недостаточно.
Г!
Зря я попросила тебя прийти на праздник, о котором мы говорили. Там тебе будет небезопасно. Пожалуйста, не злись. Я просто хочу тебя защитить.
Мои надежды на наше будущее не изменились. Я пошлю за тобой, как только смогу.
Д.
Мне хотелось сказать Генри очень многое, но то, что я наносила ему такой удар письмом-шифровкой, было скверно. И я не верила, что Лютер или неведомый курьер, которого он отправит, воздержатся от соблазна прочесть королевское послание.
Я сложила лист пополам, наклонила свечу и скрепила половинки капельками лазурной жидкости. Использовать королевскую печать я не осмелилась, вместо этого вдавив в мягкий воск стебелек наперстянки.
Детьми мы с Генри частенько проводили послеобеденное время в лесу, собирали наперстянку для Центра целителей и сочиняли байки о приключениях, в которые однажды отправимся вместе.
Я надеялась, что Генри вспомнит цветок. Надеялась, он поймет, что означает наперстянка – что я не забыла, кто я и откуда. Я надеялась, он тоже не забыл.
– Ну вот, – проговорила я, поднимая письмо в воздух. – Генри не обрадуется, поэтому скажи своему гонцу, чтобы доставил письмо и поскорее убирался.
Лютер выхватил письмо у меня из руки и сунул во внутренний карман сюртука:
– Я сам его доставлю.
– Нет! – Я вскочила с места. При таком раскладе бойни было не избежать. – Кого-нибудь другого отправь.
Лютер изогнул бровь.
Я внимательно вгляделась ему в лицо.
– Ты слишком легко узнаваем. Не хочу, чтобы тебя увидели и связали Генри с монархиней Люмноса.
Доля правды в этом имелась.
Лютер поджал губы, то ли обидевшись, то ли забавляясь:
– Я правда умею держаться незаметно. Особенно среди смертных.
Я подошла к нему и с кривой улыбкой похлопала то место на груди, где во внутреннем кармане лежало мое письмо:
– Считай это непосредственным приказом.
Взгляд синевато-серых глаз скользнул туда, где мои пальцы касались его сюртука, задержавшись достаточно долго, чтобы я отдернула руку.
– Как пожелаете, моя королева.
Чтобы спрятаться от чересчур тяжелого взгляда Лютера, я принялась наводить порядок на столе:
– Мне нужно домой. Я должна поговорить с отцом, а делать это здесь не хочется.
– Я бы не советовал.
– Вообще-то это не просьба.
– Все королевство следит за каждым твоим движением. Если покинешь дворец…
– Ты наверняка что-нибудь придумаешь.
Лютер негромко заворчал:
– Дождись хотя бы окончания бала. Наутро после него большинство гостей разъедется, сплетников станет меньше, а у меня появится время подготовить отвлекающий маневр.
