Сестра накрывает мою руку своей ладонью и крепко сжимает ее.
— Я тоже помню этот день, — признается она.
Машина подъезжает к высоким воротам. Они раскрываются, и мы заезжаем внутрь. Сворачиваем по подъездной дороге мимо луга с растущим орегонским дубом. В детстве это дерево казалось мне настолько огромным, что я боялся: из-за него на нас упадет небо, когда его ветки проткнут облака.
Рядом посажены черные тюльпаны редкого сорта «Король ночи» и скамейка с высокой спинкой. На территории поместья находится поле для гольфа, тенистый корт и бассейн. Но когда я был маленьким, чаще всего видел отца именно здесь – на скамейке под тысячелетним дубом.
Водитель останавливается возле двухэтажного дома в ирландском стиле. Он сложен из серого дикого камня. Я выбираюсь из машины и слышу шум воды в фонтане.
На первый взгляд от каждой детали веет роскошью и благополучием. Я рос в богатстве и ни в чем не нуждался. Но мало, кто знал, что на самом деле происходило за стенами этого дома.
Ребекка и Роуэн поднимаются по крыльцу. Сестра вводит пароль рядом со входом, и они заходят внутрь. Я следую за ними и переступаю порог. Прохожу в холл, и мои ботинки стучат по полу, отражаясь эхом от высоких стен.
Чем дальше я углубляюсь, тем медленнее становятся мои шаги. Мне хочется, чтобы возвращение домой затронуло мои чувства. Чтобы доказать себе, что я не бездушный ублюдок.
Но все, что я испытываю, – мне непривычно.
— Ты должен отдохнуть после перелета, — говорит Ребекка.
— Я хочу сразу перейти к делу, — напоминаю, зачем я здесь. — Я вернулся для этого. Что мог знать Альфи Эйнсворт?
— Он был в курсе многих дел, — отвечает Ребекка. — Но в основном это были финансы.
— Я могу увидеть документы отца? — спрашиваю я.
— Все документы в главном офисе банка. В кабинете Альфи, — в гостиную заходит Роуэн. — У отца в сейфе только самое важное.
— Я хочу увидеть все, что отец хранит в сейфе, — требую я.
— Сейчас принесу, — Ребекка разворачивается и поднимается по лестнице на второй этаж.
Роуэн подходит к барной стойке и берет одну из бутылок. Его темные волосы стильно уложены, на нем костюм-тройка в тонкую полоску от Saint Laurent. Пламя от камина отражается в его начищенных туфлях.
— Выпьешь что-нибудь? — Роуэн наливает бурбон в хайбол.
Я отказываюсь, но он подходит ко мне с двумя бокалами.
— Мы не виделись пятнадцать лет, — Роуэн протягивает мне бурбон. — Неужели ты не выпьешь со мной за встречу, брат?
Я беру бокал, делаю несколько глотков и оставляю его на низком столике. Он стоит на том же месте, где я видел его в последний раз. Мой взгляд невольно пробегается по гостиной.
На каминной полке в рамке, украшенной бриллиантами, стоит фотография мамы. Она была очень красивой: длинные темные волосы, мягкие черты лица и заразительная улыбка. На снимке позади нее возвышается особняк с фонтаном и растущим вокруг трилистником10[10 - Трилистник – это разновидность клевера, используемая в качестве символа Ирландии.].
Эта фотография была сделана примерно за месяц до моего рождения. Но я ничего не помню про маму. Ее не стало, когда я был еще младенцем.
Мой взгляд поднимается к картинам в дорогих золотых рамах. Они по-прежнему занимают самое видное место в гостиной. Отец пустит пулю в лоб любому, кто попытается их снять.
Эти картины писала мама. Она была художницей. Талантливой художницей.
На одном из полотен изображено крушение корабля, на втором – безлюдный пляж, на третьем – рассвет в горах. Четвертая картина висит в центре, и я до сих пор не могу понять, что мама пыталась на ней изобразить. Просто буйство цветов, где много красного, желтого и фиолетового. Такое ощущение, что мама макала кисти в краску и хаотично размазывала их по холсту.
Как ни странно, именно на эту картину я чаще всего засматривался в детстве.
— Тут мало что изменилось, — задумчиво протягиваю я.
Роуэн качает головой.
— Ты многое не знаешь, брат, — возражает он. — Все изменилось сильнее, чем ты думаешь. Клан Фэллонов уже не тот, что раньше. Отец отошел от дел. У нас нет прежнего влияния.
Он недовольно прищуривается, крепче сжимая бокал.
— Всем управляет Ребекка, — произносит он, и его слова звучат натянуто и жестко. — Она слишком мягкая. Слишком уступчивая. Слишком неподходящая.Но отец считает иначе.
Роуэн поднимает руку и кладет ее мне на плечо. Он немного ниже меня, ростом шесть футов и два дюйма. Его губы растягиваются в улыбке, но во взгляде нет ни единой эмоции.
— Теперь ты дома, — продолжает он. — Наконец ты вернулся. Мы вместе вернем величие. Вместе добьемся того, чтобы люди дрожали лишь от одного упоминания фамилии Фэллон.
Роуэн сжимает мое плечо, прежде чем его отпустить.
— Я с тобой до конца, — он протягивает ладонь.
Я молча пожимаю ему руку, вспоминая, что в детстве Роуэн не говорил такие громкие слова. Он рос худощавым, тихим и незаметным.
— Я рад, что ты вернулся. Располагайся и помни, что ты дома. Здесь все твое, — он пренебрежительно осматривает мои простые джинсы и кожаную куртку. — А я пока распоряжусь насчет твоей новой одежды.
Роуэн уходит в тот момент, когда в гостиную спускается Ребекка. Она идет в мою сторону, в ее руках папка с документами. Но внезапно сестра резко замирает на месте, словно ее ноги приросли к мрамору.
Ребекка опускает красноречивый взгляд на красную линию, проведенную на полу. Она делит гостиную на две части. Первая часть более просторная, в которой располагается мебель. Во второй находится камин и картины.
Эта линия появилась в нашем доме после того, как один из работников поместья случайно задел мамину фотографию, когда менял цветы. Рамка со снимком упала, а этого человека я больше никогда не видел.
С того дня всем запрещалось заходить за эту линию и приближаться к картинам.
Всем, кроме отца и меня.
Я подхожу к сестре и беру документы. Все страницы пронумерованы и идут по порядку. Но в начале не хватает нескольких листов.
Будто кто-то намеренно пытается стереть год, в который умерла мама.
— Кто имел доступ к этим документам? — спрашиваю я.
— Отец хранил их в сейфе, — отвечает Ребекка. — Доступ к нему имели только он и я.
«Никому не верь и будь осторожен».
В голове проносятся слова Джозефа, и я пристально смотрю на Ребекку.
— Забавно, — протягиваю я. — Отец изгнал меня, а тебе доверил все свои дела. Но до сих пор за красную линию разрешается заходить только мне.
Ребекка молчит и выглядит отстраненной.
— Я хочу увидеть отца.
— Джозеф договорился на завтра, — сообщает сестра.
Я возвращаю ей папку.
— Я устал после перелета. Отдохну у себя в спальне.
Поднимаюсь на второй этаж, рисуя в уме путь до моей комнаты. Нужно пройти налево, идти до конца коридора и упереться в массивную деревянную дверь.
В спальне царит мрак и тишина. Я зажигаю светильник и осматриваюсь. Ребекка оказалась права. Все осталось на прежних местах. Ничего не изменилось. Даже скрипит та же самая половица.
Я опускаюсь на кровать, которая теперь стала мне маленькой и тесной. Но удивительно мягкой. Обхватываю на шее кулон и закрываю глаза.
В этот момент я прокручиваю все события и пытаюсь найти первую костяшку домино, которую подтолкнули. Которая сбила все остальные фигуры в ряду.
Кому и зачем понадобились документы, связанные со смертью мамы?
***
Следующим утром я еду по мосту, соединяющему материк с островом Рикерс. На нем расположена самая крупная тюрьма Нью-Йорка. Обычным посетителям ограничен въезд на остров, кроме сотрудников и адвокатов. Но Джозефу удалось договориться.
По бокам простирается водная гладь пролива Ист-Ривер. Я поворачиваю вправо, проезжая мимо административного корпуса, и вскоре останавливаюсь рядом с тюремным кампусом для заключенных.
Заглушив мотор, я выбираюсь из машины. У входа меня встречает Джозеф и еще один мужчина в строгом костюме.
— У тебя двадцать минут, — сенатор отдает мне пропуск. — На проверке безопасности сдай все металлическое. Постарайся вести себя сдержанно и не привлекай лишнего внимания.
Мой равнодушный взгляд отчетливо говорит, что я не собираюсь слушать его нотации.
— Дамиан, это неофициальное посещение, — настаивает Джозеф. — Оно может закончиться гораздо быстрее.
Спустя примерно двадцать минут над моей головой мерцает флуоресцентная лампа, когда я сижу в комнате для свиданий с кирпичными стенами.
До этого меня осматривали два надзирателя с такой тщательностью, что я предложил им заглянуть мне в задницу в поиске шоколадного пончика. Один из них потянулся к дубинке с садисткой ухмылкой, явно мечтая устроить порку сыну самого Грэга Фэллона.
Я был не против врезать в его жирную сердитую рожу. Но, к моему разочарованию, его остановил второй страж.
Металлический скрежет заставляет меня поднять взгляд. Раскрывается дверь со стальными прутьями, и в комнату заходит тюремный надзиратель. За ним следует высокий, хорошо сложенный мужчина.
Мой взгляд встречается с синими пронзительными глазами, и у меня сжимается сердце.
Отец.
На нем серая форма заключенного, и от ее вида мне хочется крушить все вокруг.
Отец взрывал целые здания и держал в ужасе город. На его счету больше дюжины покушений, которые он пережил. Одно упоминание его имени вселяло в людей страх, а его тяжелый взгляд заставлял содрогаться.
И теперь он находится здесь, будто не был когда-то чертовым королем опасного преступного мира.
Конвоир снимает с него наручники, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Нельзя показывать отцу, что я возмущен его положением.
Уверенной и спокойной походкой он идет к столу и садится напротив меня. Его черные волосы с проседью гладкие и короткие по бокам. Несколько прядей спадают на лоб, создавая тень над глазами с густыми бровями.
Отец поднимает руку и прижимает ее к перегородке. Я дотрагиваюсь до его ладони сквозь стекло, наблюдая, как шевелятся его губы, когда он произносит мое имя.
Дами.
Другой рукой он тянется за телефонной трубкой. Я делаю то же самое.
— Когда ты вернулся? — в динамике раздается его низкий голос, и неосознанно я задерживаю дыхание.
Я слышу его впервые за пятнадцать лет.
— Сегодня ночью.
Отец молчит и внимательно рассматривает меня. Его проницательный взгляд задерживается на моей разбитой губе. На моих поврежденных костяшках. На черном деловом костюме Brioni.
Его я обнаружил у себя в комнате сегодня утром, и за завтраком Ребекка сказала, что велела горничной выкинуть мое старое тряпье.
Отец мягко улыбается, будто догадывается об этом.
— Джозеф сказал, что у тебя проблемы, — говорю я, и улыбка мгновенно пропадает с его лица. — Я здесь, чтобы помочь тебе.
— Если хочешь помочь – возвращайся в Лондон. Твое время еще не пришло. Ты не должен здесь быть, — напряженно произносит он. — Ребекка во всем разберется.
Я стискиваю зубы.
Почему она, а не я?
— Если ты забыл, — я стараюсь говорить спокойно. — У тебя есть сын.
— Повторяю еще раз: возвращайся в Лондон. Ребекка контролирует ситуацию.
Во рту появляется привкус горечи. Я смотрю в ледяные глаза отца и будто переношусь назад в аэропорт.
Как маленький мальчик, сдерживая слезы, уговаривал не бросать его. Уговаривал оставить его в родном доме рядом с семьей.
Но отец, как всегда, был непреклонен. Словно каменная скала.
Никаких чувств. Никаких эмоций. Никакого сердца.
— Ты такой же, каким я тебя запомнил в нашу последнюю встречу. Ты ни черта не изменился за пятнадцать лет. Вот только я уже не мальчишка и больше не обязан слушать тебя, — я надеюсь, эти слова поставят его на место.
Отец поднимает руку и ударяет кулаком по стеклу.
— Ты ни черта не знаешь! — гремит он. — Не лезь не в свое дело!
