Путешествие по бетонке продолжалось.
Когда будет конец… Неизвестно…
Пассажиры стояли.
Пассажиры терпели.
Пассажиры стоически переносили все эти невзгоды.
Все ждали, когда они к самолёту приедут.
Все думали, когда наказание это кончится…
Когда… когда… когда…
***
Автобус нудно и протяжно проскрипел по небольшой пологой дуге, выполнил двойную «змейку», резко сделал крутой разворот в обратную сторону и остановился.
Всё. Приехали. Стоп машина! Стоп мотор! Всё! Баста! Конец путешествию!
Дежурная строго-настрого предупредила, чтобы все оставались на своих местах, ждали дальнейшей команды, и направилась в сторону стоявшего пухленького аэробуса голубого цвета с полосатым бело-сине-красным флагом на высоком киле. Наискосок там была изображена чудная бархатистая лилия яркого лилового цвета. Для чего? Непонятно.
Шоферюга двери не открывал – чётко исполнял ценные указания своей строгой до тошноты начальницы, такой «сурьёзной и правильной» женщины, такой крикливой бабы.
Народ стоял, сидел, лежал, валялся, маялся, волновался, страдал и ждал…
После отрепетированного взмаха рукой полной тётки с красной повязкой на голом предплечье, стоявшей у самолёта, водитель не спеша открыл двери, и орава измученных и истерзанных людей стала дружно вываливать из душного салона автобуса на палящий солнцем открытый воздух, насквозь пропитанный жгучими парами масла, тосола, мазута, бензина, керосина и вонючей солярки. На бетоне виднелись следы размазанного солидола.
Многих затошнило. Некоторых вырвало.
Явление двенадцатое
Геннадий Витальевич вместе со всеми этими бледного вида бедолагами вышел из автобуса и направился в сторону сверкающего на ярком солнце огромного воздушного красавца иностранного производства.
В руке у него была небольшая довольно дорогая кожаная дорожная сумка, под мышкой удачно примостилась новая коричневая барсетка с личными документами и денежными ассигнациями, а из слегка согнутой ладони гордо торчал казённый картонный посадочный талон с пропечатанными на нём данными о предстоящем рейсе.
По пути его яростно обгоняли бегущие пассажиры: мужчины и женщины, старики и дети, молодые и постарше, стройные и не очень, худые и полные, бритые и бородатые, с пышными замысловатыми причёсками и наголо стриженые, в платьях, юбках, брюках и шортах, в блузках и жакетах, в костюмах, рубашках и даже майках, в туфлях и шлёпанцах.
Люди спешили, они торопились. Они бегом бежали. Они скакали и прыгали. Они визжали от радости, что наконец-то вырвались из плена. Им надоело в автобусе маяться. Они мечтали о лучшем. О самом лучшем. Они грезили об этом. Они в облаках витали.
Дети малые, отроки, молодёжь, пожилые люди и глубокие старцы, косые и хромые, кривые и дохлые, обиженные и обделённые, униженные и оскорблённые с объёмными котомками всех цветов и конструкций, неимоверными по размерам узлами, тюками и тяжеленными заплечными мешками, то бишь рюкзаками, стремились первыми попасть на борт воздушного судна.
Да-да! Так. Именно. Самыми первыми! Самыми-самыми!!
Ну… или одними из первых… В общем, как им повезёт… как они сподобятся…
Человеку с одной сумкой в руке было совершенно непонятно, откуда такая прыть появилась у обгоняющего его люда, напрочь измотанного весьма длительным, надоевшим и некомфортным путешествием от здания аэровокзала до места посадки в сие воздушное судно, уморённого, утомлённого и уставшего, да ещё нагруженного по полной программе.
***
Возле прелестного голубенького пузатенького аэроплана, сверкающего на солнце, стояли два трапа – один в носовой части, другой в хвосте.
Люди наперебой кинулись к переднему. К тому, у которого женщина с красной повязкой на руке стояла.
Толпою шумной люди бежали. Оравой. Кучей. Гурьбой. Ватагой.
Они орали и кричали, они гигикали и бибикали, они свистели и вопили.
Пассажиры, не обращая внимания на требования дежурной у трапа, ожесточённо стали забираться вверх по ступеням с теми же криками, воплями и крепкими словами.
Чтобы зайти на трап, надо было изрядно потолкаться в потной орущей толпе, внешне похожей на очередь, а в действительности существовавшей по принципу – кто ловчее, кто хватче, кто смелее, кто сильнее, кто наглее, кто хитрее, кто оборотистей, кто изворотливей, кто расторопней, кто пронырливей, кто нахрапистей, заковыристей и мудрёней… Да. Таковы принципы в некоторых длинных очередях…
Карабкались люди кто как мог: по головам, по плечам, по спинам, по ногам; по вещам: чемоданам, узлам, котомкам и торбам.
Толкались и мужики, и бабы, и парни, и девки, и старики, и старухи, и дети.
Груднички и чуток постарше дитятки спокойно лежали или сидели на руках своих родителей. Им было всё интересно, они крутили головками, они смотрели глазками.
Кое-то из взрослых кричал благим матом. Кто-то орал очень нехорошими словами.
Встречались и культурные. Они стыдили кричащих. Они совестили и срамили орущих. Они к позорному столбу их всех припечатывали.
Некоторые руками угрожающе размахивали. Я, мол, вот… вам… в рыло!
Другие отмахивались, дать сдачи обещали, рукава повыше закатывая.
Культурные и воспитанные граждане и тех дерзких хулиганов, и этих отъявленных отморозков неизменно поправляли. Мол, нельзя же так… Вы же, дескать, люди… Вы же, мол, не звери, не волки, не крокодилы… Вы же… разумные человеки… Вы же… Вы же… Homo sapiens, если по-научному выражаться… Вы же… Вы же… Гомосапиенс, русским языком говоря… Вы же… Вы же… Вы же… Вы же… Как вам, убогим и скудным, ещё-то объяснить… чтоб понятно было…
В ответ угрозы летели. Мол, заткнись. Дескать, стой, мурло, и помалкивай…
Детишки пищали и плакали, слёзки по личикам милым размазывая. Им такое было непонятно. Они к такому ещё не привыкли. Им это было в диковинку.
Но ничего… жизнь длинная… потом всему они научатся… привыкнут…
Пассажиры нагло пытались втиснуться, изо всех сил рыча друг на друга.
Они все старались побыстрее попасть на борт самолёта, топоча по трапу.
Одни скулили, хвосты поджав. Другие визжали, напирая на остальных.
Анархия… в общем… вершилась… в этом конкретном месте…
Явление тринадцатое
Трап стонал и пищал, ныл и дрожал под натиском этих штурмующих людей.
Трап лихо качался из стороны в сторону… Он готов был развалиться и рухнуть на бетонное поле уже в эту минуту, в эту секунду вместе с обезумевшими пассажирами.
Работники аэропорта и члены лётной команды осторожно пытались устранить сей сущий бедлам, сей полный кавардак, полыхающий на раскачивающемся трапе.
Они старались ликвидировать этот неприглядный ужас и безобразный хаос.
Они прилагали невероятные и немыслимые усилия, чтобы хоть как-то остановить эту стремительно нарастающую суету и предотвратить худшее, самое худшее, худшее из самого худшего.
Они, аэропортовские работники, лётчики, инженеры, механики, бортпроводники и дежурные женщины, соединившись воедино, разными способами и методами стремились к этому… чтобы… чтобы… чтобы ничего такого, ничего этого… не произошло, чтобы… чтобы… чтобы смертельного не случилось…
И это им удалось. Правда, не сразу, а через какое-то время.
Им пришлось приложить немалые физические и моральные усилия. Они согнали всё-таки вниз всю эту неуправляемую орду непослушных безобразников. Получилось это в конце концов. Да-да. Получилось. Ну и слава Богу.
Но непросто было это сделать. Совсем непросто.
Правильно говорят: хозяин – барин.
А они, авиаторы, хозяева в данном конкретном месте.
И вот… наметился кой-какой порядок. Он был восстановлен. Более… или менее…
Пассажиры нехотя сошли с трапа и вроде бы успокоились. Но не все, к сожалению.
Тем не менее… уже можно производить необходимые установленные нормативами и инструкциями предполётные процедуры.
И вот… с небольшой задержкой… началась плановая посадка.
Вначале на борт самолёта пропускали только пассажиров с детьми, главным образом женщин с грудными ребятишками, но лезли абсолютно все, не разбирая кто прав, а кто виноват, кому положено, а кому нет. И если бы не привычные действия дежурной женщины с красной повязкой на голой руке внизу трапа и двух стюардесс там, наверху, то в обязательном порядке могло бы случиться что-либо непоправимое и печальное.
***
Геннадий Витальевич неуверенно двинулся к довольно крутой лестнице с зыбкими скрипучими перилами, стараясь не отставать от впереди идущих и бегущих людей.
Он был втянут в некое соревнование, пытаясь успеть за ними, чтобы не упасть.
Он стремился шагать нога в ногу, чтобы быть заодно со спешащей толпой.
Самым невероятным образом, как будто по мановению волшебной палочки, безудержная дикая орда неожиданно подхватила его, подцепила, зажала в свои крепкие объятия, как металлическую заготовку зажимают в тисках для слесарной обработки, завертела, закружила и с пыхтением, визгом и всеголосным гиканьем и улюлюканьем вовлекла в плотную яркую и потную людскую трёх- или даже четырёхрядную цепочку, состоящую из крайне разгорячённых, разномастных и разноторсных тел… орущих благим матом измученных в карамельку пассажиров, возмущённых до предела, и тащивших волоком и на горбу свой многочисленный багаж, а скарба у них было выше крыши.
Длинная и широкая вереница медленно, но уверенно, продвигалась куда-то вверх по стонущим под ними ступеням.
На самом верху дяди и тёти с ребятишками останавливались, толкались и нервно суетились на небольшой, хлипкой, ходуном ходящей во все стороны площадке трапа с символическим ограждением с двух сторон, что-то кому-то доказывая, грозя, прося, ноя, увещевая или даже слёзно умоляя, и затем, уже строго по одному, спина в спину, входили в овальный проём с дверкой, именуемый по здешним правилам люком.
В салоне лайнера миловидная светловолосая стюардесса, в униформе небесного цвета с маленькими очаровательными лиловыми погонами с тоненькими поперечными нашивками и такими же чудными лиловыми петлицами и при полном параде, вежливо и с очаровательной улыбкой встречала входящих пассажиров: «Добро пожаловать на борт нашего самолёта».
Вскоре очередь перешагнуть через порожек и пройти в чрево лайнера дошла и до Геннадия Витальевича.
Он галантно кивнул улыбающейся белозубой девушке в ответ на её приветствие и решительно повернул направо по проходу.
Там другая, не менее милая бортпроводница, рассаживала вошедших строго по их местам, обозначенным в билетах.
Геннадий Витальевич демонстративно бросил взгляд на посадочный талон и плюхнулся на место под номером «3D».
Сумку он бережно поставил на пол рядом с собой, барсетку оставил в руках и стал внимательно наблюдать за происходящим.
Явление четырнадцатое
Люди лихорадочно поднимались по трапу, толкались у входа, бегло здоровались с членами экипажа, спрашивали куда им сесть, смотрели на свои билеты, крутили головами, осматривались, и так же, озираясь и спотыкаясь, проходили мимо Геннадия Витальевича дальше, куда-то туда, вглубь вместительного брюха огромного воздушного судна.
Кто-то шёл налегке, кто-то с чемоданами, некоторые с увесистыми сумками и баулами, а кое-кто тащился с неподъёмными узлами, котомками, свёртками да тюками.
Одни шли легко и вальяжно, другие казались усталыми и замученными, третьи норовились всех объегорить: обойти, обогнать и обскакать.
Ух, торопыги… Ух, ловкачи… Ух, вы какие… – сказал бы юморист Геннадий Хазанов, если бы присутствовал здесь и сейчас.
Вообще-то, это так всегда происходило и теперь происходит.
Ничего не изменилось. Народ-то… тот же.
Есть такие персонажи в нашем обществе, которые считают себя выше и лучше других. Были. Есть. И будут. Диалектика. Исторический материализм. Наука целая.
Да, есть такие, которым кажется, что они сверхчеловеки, что они избранные, что они самые настоящие. Что они самые-самые.
А остальные, мол… – сами знаете кто. Чепуха, труха и перхоть… вежливо говоря.
***
Нескончаемая вереница разношерстной публики нервно, лихорадочно и судорожно перемещалась мимо спокойно сидящего в самолётном кресле Геннадия Витальевича.
Людская потная цепочка пыхтела, шумела, галдела и напирала на впереди идущих, а он блаженно отдыхал, куражился, беспечно и беззаботно развалившись в кресле, обитом синтетической серой блёклой тканью, и с неким интересом смотрел на втискивающихся в салон лайнера очередных пассажиров.
Забавно было за ними наблюдать.
Хоть роман пиши. Хоть повесть. Хоть рассказ. Хоть новеллу. Хоть очерк.
Можно и в стихах изложить. Оду написать. Поэму. Хорал. Реквием…
Можно и сказание. Как, например, о Земле Сибирской… Или о Земле Санникова… Да хоть кого. Хоть Петрова… Хоть Иванова… Хоть Сидорова… Хоть Сухово-Кобылина.
Да, весьма уморительно. Очень и очень смешно. И дюже интересно.
Тут тебе и драма, и трагедия, и комедия в одном, так сказать, флаконе.
Одни входящие на борт самолёта пассажиры шествовали уверенно в себе, гордо и прямо, другие испуганно таращились по сторонам, оглядывались и спотыкались, третьи, в буквальном смысле слова, еле тащились, практически ползли ползком, почти на карачках, под неимоверной тяжестью своей многочисленной поклажи, четвёртые (самые умные и ушлые) пытались схитрить и обойти зазевавшихся: они бочком упорно протискивались сквозь стихийно образовывающиеся то тут, то там, то сям заторы, заминки, заломы и многочисленные людские пробки.
Неординарное и прямо-таки занимательное и увлекательное зрелище. Иногда оно душещипательное и достаточно слезливое.
Драматичнее, чем в театре.
Комичнее и смешнее, чем в юморине.
