Мои грустные воспоминания прервал приезд скорой помощи, и я помчалась открывать дверь. Жерара увезли в наркодиспансер. Я поехала с ним, чтобы сунуть врачам очередную порцию денег — последних, что у меня были, — и не позволить им поставить его на тот самый проклятый учет, который сломает ему жизнь. Даже несмотря на то, что она и так уже сломана.
Домой я вернулась на рассвете. Спать оставалось не больше трех часов. Я поставила несколько будильников и настроила громкость на полную. Не застилая дивана, упала на него сверху и мгновенно отключилась.
Был ли у меня после этого выбор? Выбора не было.
Ключи остались у меня.
Я вошла в квартиру и оставила сумочку на тумбе в прихожей. До 18.00 оставалось пятнадцать минут, и я торопилась привести себя в нужный вид.
Первым делом пошла в ванную комнату. Еле разобралась с душем. Кабина напоминала космический корабль, в котором несколько кранов и кнопочная панель, и они заставили меня понервничать. Никто не предупреждал, что я должна ознакомиться с инструкцией душевой кабины. Но времени разбираться не было, и я стала крутить и тыкать все подряд, настраивая воду. То она полилась мне прямо на голову, то стала бить по телу из боковых форсунок, то потекла из душевой лейки на панели. Благо, что бежала холодная, и кипятком я не ошпарилась.
Кое-как я победила этот «корабль» и вышла из кабины. Глянула на висевший на стене фен, но решила не тратить на него время. Ничего не было сказано, в каком состоянии должны быть мои волосы — сухом или влажном, и я оставила это на свое усмотрение. Главное — распущенные.
Натянула на себя кружевное белье белого цвета и посмотрела в зеркало. Оно было между кабиной и стеной. Во весь рост. В отражении я увидела длинное худое тело с проступающими костями на бедрах, острыми плечами и неким подобием груди. Она округлая, сосок темный точно по центру, но маленькая и в одежде практически незаметна. Но что ж поделаешь, такой меня мама родила.
Я не всегда была худой. Когда-то на лице присутствовали щечки, и кости прятались за мясом. Но после смерти родителей мое тело стало растворяться и за счет роста казаться тощим и нескладным. И никакие бабушкины булочки не наращивали на него жирок.
Но я не переживала. Сколько девушек мечтали похудеть и у них не выходило, а если и выходило, то, чтобы вновь не набрать вес, сидели на строгих диетах. А мне и мечтать не надо. Все при мне. Поделиться опытом? Но вам такого не надо.
Я надела прозрачный белый пеньюар и вышла из ванной. Оставалось пять минут. Подойдя к кофемашине, открыла сайт с инструкцией к этой модели и принялась готовить кофе. Оказалось, всё просто. Ингредиенты засыпались по специальным отсекам и нажатием одной кнопки готовилось сразу кофе со сливками. И не требовалось их взбивать отдельно.
Кофе успел приготовиться, но Роман Викторович опаздывал. А что ему грозит за опоздание? Однако хорошо, что он задерживался. Была возможность полюбоваться городом.
Я включила музыку, взяла чашку с кофе и подошла к окну. Глянула вниз. Чуть закружило голову, и я отступила. Как здесь все-таки высоко! Люди внизу такие мелкие. Как муравьишки: куда-то спешили, суетились.
Я сделала глоток. Какой божественный вкус и аромат! Эдак я совсем избалуюсь. Как потом пить ту пыль, что у меня дома?
Играла музыка Чайковского из «Лебединого озера» и, закрыв глаза я представила танцующую в этом балете маму. Конечно, Одетту. Она двигалась легко и бесшумно. Делала пируэт, второй… Я повторяла ее движения, медленно и аккуратно, чтобы не разлить кофе. Тянула носок, выпрямляла спину, поднимала подбородок, делала поворот. Один, второй, третий.
Затем открыла глаза и вздрогнула. На пороге стоял Роман Викторович. В офисной одежде с переброшенным за спину пиджаком, который придерживал двумя пальцами за воротник. Его бровь изогнулась, и он пронзал меня взглядом. О чем думал и что чувствовал — непонятно.
Я метнулась к стойке и поставила на нее чашку.
— Извините, я не слышала, как вы пришли. Ваш кофе готов, выпейте, пока не остыл.
Он повернул голову вправо. Я проследила за его взглядом и ахнула. Постель была не расправлена. Я бросилась к кровати, квадратом свернула покрывало и положила его на тумбочку. Тем временем Роман Викторович снял пиджак, повесил его в шкаф в прихожей и подошел ко мне.
— Раздень меня. Я хочу принять душ.
По ноздрям ударил его парфюм и голову закружило: то ли от дурманящего аромата, то ли от его слов. Он остановился в полушаге от меня, и я ощутила его теплое дыхание на лбу. Руки отказались меня слушаться, но я заставила их подняться и прикоснуться к пуговицам на его рубашке. От волнения они поддались мне не сразу. Я не видела его глаз, но чувствовала, что он смотрел на меня. И дышал, словно ему не хватало воздуха. А я и вздохнуть боялась.
Я дошла до последней пуговицы, и чтобы расстегнуть остальные, потянула подол сорочки из брюк. Справилась и с ними. Распахнула полы рубашки и передо мной его грудь. Крепкая, мускулистая, без единого волоса. Мне показалось, я покраснела, и хотела отвести глаза от мужественной красоты, но куда? Он как будто заполонил все пространство.
Не поднимая глаз, я скользнула руками по его плечам и спустила сорочку с его тела. С рукавами пришлось повозиться, ведь он мне не помогал. И вот рубашка в моих руках, и я не знала, куда ее деть. Надо ли повесить на плечики или бросить на кровать? Он молчал, и я выбрала кровать.
Посмотрела ему в глаза и спросила:
— Дальше тоже мне раздевать?
— Не останавливайся.
Я взяла его ремень и попыталась расстегнуть. Но не понимала, как. На нем была незнакомая защелка и без инструкции не разобраться. Я снова подняла глаза на Храмцова и попросила помочь.
— Как в самолете, — только и сказал он.
— Я никогда не летала.
Он взял мои руки и показал, как. Потом отпустил меня, и я осталась один на один с его ширинкой. Чуть оттянула на себя замок и постаралась не касаться того, что выпирало в его брюках. И не просто выпирало, оно шевелилось и будто бы торопилось вырваться наружу. Я подняла глаза и посмотрела на его грудь. Она вздымалась ещё выше, и моя челка ходила ходуном.
Я присела, опустила голову и помогла ему выбраться из брюк. Они последовали за рубашкой. Не задерживая взгляда на его ногах, я встала, посмотрела в глаза шефу и ждала, что он прекратит мои мучения, но больше не узнавала его. Он с рыком сорвал с меня пеньюар и припал губами к моей шее. Разорвал белье, и я слышала, как трещала ткань. Меня охватил ужас.
Но даже звука не смогла издать, чтобы закричать.
В следующее мгновение я оказалась на кровати, и его губы начали жадно целовать мое тело, но чувство такое, будто он искал место помягче, чтобы меня укусить. Но таких мест не нашлось на моем теле. И тогда он раздвинул мне ноги и припал губами туда, где я и не ждала его увидеть. Я напряглась и не могла расслабиться. Ждала, когда он прекратит пробовать меня на вкус, и войдет в меня. И боялась, что мне будет больно.
Как это было в первый раз. Да и во второй удовольствия я тоже не получила.
Мне было семнадцать, ему двадцать, он шептал мне о любви, но делал все резко и грубо, и я думала только о том, чтобы это скорее закончилось. Он говорил, что во второй раз не будет больно, и я поверила. Но в третий не согласилась, и мы расстались. Не о такой любви я мечтала и не так всё себе представляла.
И неужели по-другому не будет? Неужели все мужчины грубые мужланы и им видится удовольствие именно таким?
Я не смогла сдержаться и заплакала: от страха, от разочарования, от обиды и от неизбежности терпеть эти муки полгода.
Но вдруг все прекратилось. Я слышала свои всхлипывания и чувствовала, как уши заливали слезы. Руки сжимали подушку, и мне казалось, она стала частью меня.
Я не открывала глаз, не видела и не слышала Храмцова, и мне было все равно, где он. Я думала о том, что если он потребует вернуть деньги, то мне одна дорога — вниз головой с восемнадцатого этажа. Потому что большей части денег уже нет.
Жерар в частной клинике, кредит погашен. Оставшаяся сумма в банке. На ремонт и на непредвиденные расходы для лечения брата.
Я повернулась на бок, поджала ноги и, нащупав одеяло, укрылась им с головой. Меня била дрожь, и я не могла успокоиться. Я представила маму. Как она гладила меня по голове и прижимала к себе, когда мне было больно, и я плакала. И сильнее вцепилась в одеяло, воображая ее на его месте. Такое же теплое и нежное, как она.
— У собачки боли́, у кошечки боли́, — гортанно заканчивая фразы, говорила мама в таких случаях, — а у Валери заживи.
Но однажды я возмутилась. Почему у собачки и у кошечки должно болеть? Они ведь тоже живые и все чувствуют. И тогда мама изменила присказку:
— У собачки не боли, у кошечки не боли, и у Валери заживи.
И я успокаивалась.
И сейчас успокоилась. Но продолжала всхлипывать.
Вдруг кровать возле меня прогнулась и прохладные полувлажные руки коснулись моего тела под одеялом. Холодные мурашки прошли по коже, и я снова вся сжалась. Господи, пусть это случится побыстрее, и он уйдет. Одеяло ускользнуло из моих рук, и я осталась обнаженной и беззащитной.
Роман Викторович освободил мое плечо от волос и коснулся его губами.
— Прости, я не сдержался и напугал тебя.
Я молчала и жмурила глаза. Будто возможность не видеть происходящего, могла позволить мне ничего не чувствовать.
Рука Храмцова с осторожностью проследовала от моего бедра к груди. Он придвинулся ближе, и я ощутила его твердую плоть на своих ягодицах. Его тяжелое дыхание обожгло плечи, и я ждала, что он снова сорвется и нападет на меня. Но он нежно помял мою грудь (и где он ее только нашёл?), покатал пальцами соски и неторопливыми поцелуями осыпал мои плечи и спину.
— Расслабься, — шепнул он мне в ухо, — я не сделаю тебе больно.
Несколько минут назад все говорило об обратном, но я ему поверила. И со мной начало происходить что-то невероятное. Тело отреагировало на его прикосновения, и я стала точно пластилин, полежавший на солнце. В промежности все засвербело, сердце ускорило такт и казалось выпрыгнет из груди. Вместо вздоха с моих уст сорвался то ли всхлип, то ли стон, и я ощутила, как сзади плоть шефа напряглась сильнее.
Он скользнул ладонью к моему лону, и искусные движения его пальцев между складками моего тела заставили меня дрожать и постанывать. К моей голове прилила кровь, и сладостная агония стала невыносимой.
Храмцов опрокинул меня на спину и начал целовать все мое тело. Но не грубо, а нежно, ласково, местами играючи. Неведомые силы потянули меня вверх, и я изогнулась в пояснице, схватилась за подушку и вдавила пятки в матрас. Словно пыталась удержаться и не улететь.
Его язык дразнил мой клитор, и лоно изнывало от нестерпимой сладкой боли. Из горла рвались нездоровые животные звуки и мне хотелось ударить Романа Викторовича, чтобы он прекратил эту пытку и дал желанную разрядку.
И вдруг всепоглощающая волна прошла через мое тело и сосредоточилась в маленьком бугорке, который теребил Храмцов. Мои конечности свело судорогой, я замерла, дыхание перехватило, и я боялась, что умру от снизошедшего на меня упоения.
Затем меня медленно отпустило и по телу распространилась приятная нега. Возникла слабость, и на глаза накатила сонливость. Я поблагодарила нашего создателя, что человеку дано право на это удовольствие и что мне довелось его испытать.
Но это ещё не все. Оказалось, это только начало.
Шеф порвал зубами неизвестно откуда взявшуюся фольгированную упаковку, натянул на свой вздыбленный фаллос презерватив и, склоняясь надо мной, осторожно вошел в меня. Он двигался медленно и аккуратно, и я снова вознеслась в небеса. Мои глаза закрылись, и подбородок взмыл ввысь.
Где-то далеко я слышала музыку, и Храмцов двигался с нею в такт. Этот необыкновенно чувственный и волнующий танец требовал большего слияния с партнером, и я обняла его за плечи, обхватила длинными ногами его бедра и острее ощутила, как он ритмично двигался во мне. И вновь воспарила в небеса от накатывающей в паху волны удовольствия.
Шеф опустился на меня, припал губами к шее, и я заскользила руками по его спине. Под ними не сухопарое юношеское тело, что довелось мне когда-то прижимать к себе. Я ощущала крепкий мускулистый стан, и от его силы и мощи в промежности загорелся огонь.
Роман Викторович в порыве страсти поцеловал мою шею, и я закусила губу, чтобы не дать сорваться звучному стону.
— Не сдерживай себя, — пробормотал в самое ухо Храмцов. — Я хочу тебя слышать.
Он приподнялся на руках и начал двигаться резче, но не ускоряясь. Меня накрыла новая волна блаженства, и я вонзила ногти в его спину. Издавая нечеловеческие горловые звуки, я сжала его бедрами, наслаждаясь ощущением, что держу этого сильного мужчину в плену. Я проскользила руками по его потной спине к пояснице и надавила на нее. Словно давлением сверху хотела помочь ему проникнуть в меня глубже.
Его рот был приоткрыт и мне захотелось поцеловать его. Слиться с ним не только телом, но и губами, и отдать ему всю себя без остатка. Но он не проявил ответного порыва, и запрет на поцелуи лишь усилил мое желание. Новый поток горячих струй разлился в нижней части моего тела и достиг голосовых связок.
Мне хотелось, чтобы он двигался быстрее, и непроизвольно я дала ему это понять ступнями. Он навалился на меня, обхватил за ягодицы и кувыркнулся на спину вместе со мной. Я оказалась сверху. Его руки остались на том же месте, и он показал, чего ждет от меня. Эта несложная наука покорилась мне, и я начала елозить по его пенису. Я ускорилась, мое дыхание участилось, внутри все сжалось, и я больше не принадлежала сама себе. Откуда-то из забытья услышала его стоны, и мы слились телами и голосами и помчались навстречу обоюдному удовольствию. Он сжал мои бедра и начал глубже насаживать меня на свой член, и казалось, что меня разорвет от давления, возникшего у меня внутри. Мы одновременно достигли оргазма, Храмцов ещё несколько раз направил меня вверх-вниз и замер.
Я сделала последний выдох, упала ему на грудь и улыбнулась. Если так будет все шесть месяцев, я готова и потерпеть.
Когда мое дыхание восстановилось, Роман Викторович переложил меня на кровать, а сам встал и ушел в ванную. Непонятная пустота завладела моим телом, которое только что было наполнено волшебством и энергией, и я не могла понять, что делало меня опустошенной. Может быть, усталость?
День близился к закату и от окна повеяло прохладой.
Я поднялась с кровати и отыскала свое белье. Крючки на бюстгальтере и трусики были порваны. Я попыталась оценить, можно ли их починить. Я не привыкла выбрасывать вещи, особенно дорогие, которые носила не больше двадцати минут. Жизнь научила меня беречь их и искусно латать. Даже капроновые колготки.
Храмцов в трусах-боксерах вышел из ванной и застал меня за исследованием белья.
— Купишь новое. Это уже не спасти.
Я с сожалением провела руками по тонким кружевам, и, отложив их в сторону, накинула на себя пеньюар. К счастью, он не пострадал.
Роман Викторович исчез в прихожей, а потом вернулся оттуда с какими-то бумагами и пакетом. Разместил все на барной стойке и сказал так, как отдает приказы подчиненным:
— Вот договор, ознакомься и подпиши. Один экземпляр остается у меня, второй — у тебя. В пакете твой ужин.
Он прошел до кофемашины, взял чашку с кофе и залпом его выпил.
Я взяла в руки бумаги и начала их изучать. В них все как в настоящем договоре: преамбула, условия оплаты, порядок возврата денежных средств и так далее и тому подобное. Я бегло с ними ознакомилась и поставила подпись. Его подпись уже стояла.
Шеф тем временем оделся, подошел ко мне, забрал свой экземпляр, и, целуя меня поверх пеньюара в плечо, сказал тем же тоном:
— Завтра утром приедет Артём и отвезет тебя домой. Чтобы ты переоделась. Не опаздывай. И перевези сюда вещи, так будет удобнее.
Я посмотрела ему в глаза, ожидая, что он добавит что-нибудь о том, как ему было хорошо со мной, или как я́ была хороша или ещё какую-нибудь ерунду, от которой сердце всколыхнется, и я пойму, что он мой навеки. Но он только сжал мою ягодицу и ушел.
А я осталась одна со звенящей тишиной и остывшим ужином.
Кое-как запихав его в себя, я позвонила Артёму и попросила приехать за мной и отвезти домой. Удобно ли ему? Он безропотно согласился, и через двадцать минут был у подъезда.
Я не знала, что ему известно об этой квартире и обо мне, но ощутила румянец на своих щеках, когда, усаживаясь на заднее сидение, встретилась с ним взглядом.
Полгода. Я потерплю всего полгода. И больше никогда не встречусь ни с ним, ни с его боссом. И забуду все, как первый год жизни.
Артём Шведов ненамного старше меня. Наверное, он ровесник моего брата и даже комплекцией похож. Кольца на его руке не было, но, как показала практика, его отсутствие не указывало, что мужчина холостяк. Он симпатичный, но это не мужественная красота его шефа, а скорее смазливая и в некотором роде женственная. Его тонким и длинным пальцам самое место быть за роялем, а он держал «баранку» и как будто бы был доволен своим выбором.
У Храмцова была своя машина, а Артём водил служебную и выполнял разного рода поручения шефа: отвозил, привозил, подвозил и все в этом духе. В любое время суток, в любую погоду, на любые расстояния. Вроде «мальчика на побегушках», и в этом мы с ним были похожи.
— Артём, завтра не надо за мной приезжать, я доберусь до работы сама.
— Хорошо. Как скажите.
— Ко мне можно на «ты».
Он ничего не ответил, и весь путь мы проехали молча.
Дома я спрятала договор поглубже в шкаф и нашла в интернете статьи, как избавиться от грибка на стенах и сделать недорогой ремонт. Все предложенные варианты показались посильными, и я вздохнула с облегчением. Зачем мне бригада? Разве я сама не справлюсь?
Все, кто входил в приёмную, обращали внимание на изменения в моей внешности. Одни реагировали на это доброжелательно и делали комплименты, другие — кривили губы и шутили, не пытаюсь ли я произвести впечатление на шефа. Остальные — ничего не говорили, но смотрели на меня как на пыль и удивлялись, откуда у пыли появился окрас.
Среди тех, кто шутил была Белобородова Вероника, сотрудница сметного отдела, среди тех, кто молчал — Кудрявцева Марина, специалист отдела кадров. В последнее время шеф не проводил с ними «совещания», и каждая из них винила в этом другую: Вероника подозревала Марину в настраивании Романа Викторовича против нее, а Марина то же самое думала о Веронике.
Я узнавала об этом не от них, но посплетничать в компании любили. Коллеги приносили мне служебные записки, договоры и другие документы на подпись Роману Викторовичу и попутно рассказывали о войне двух его любовниц. Я пресекала эти разговоры, объясняя, что шеф загрузил меня работой и нет времени вести светские беседы. Чтобы не выглядеть ханжой, я смягчала свои слова улыбкой, но не на всех она действовала.
Меня не любили. Я была выскочкой, и заняла место, на которое многие хотели пропихнуть своих дочерей, сестер или подружек. Причем с высшим образованием. Карьера многих сотрудниц в компании начиналась именно с должности секретаря, и это считалось хорошим стартом после университета. Кстати, Кудрявцева начинала именно так.
На следующий день после заключения договора с Храмцовым, Марина Юрьевна пришла в приемную с какими-то бумажками и сказала, что Роман Викторович просил ее зайти к нему перед обедом. Я сделала звонок шефу и доложила о ее приходе, но в ответ услышала, что он занят и просит никого к нему не пускать.
Я передала эти слова Кудрявцевой. Ноздри на ее маленьком аккуратном носике раздулись, и она стала похожа на чайник, который закипел. Наверняка решила, что за дверью Белобородова, и та обскакала ее по всем статьям. Кудрявцева психанула и ушла.
Я выдохнула и чуть не улыбнулась. Но вспомнила про камеру, которая направлена на меня, и сдержала улыбку.
Через несколько секунд после этого пришло сообщение на мой телефон. От шефа. Только четыре цифры, и я знала, о чем они. Что-то внутри меня затрепетало и внизу живота возникло волнение. Второй день подряд… Означает ли это, что ему понравилось?
