Она улыбается, а мне хочется ей зубы выбить.
– Я тоже не знала, но меня заставили заплатить за тебя, потому что ты отказалась, – говорю тише, с легким волнением и неловкостью. – Так что верни мне две тысячи.
– А почему ты сразу об этом не сказала? Я бы тогда не осталась. Я же не знаю ваши правила. Ты меня пригласила!
– Ты сама напросилась! И сама осталась! У Рустама! – нет, злость все никак не уймется. И я ору на весь коридор. Студенты на нас оборачиваются.
– Ага, поняла. Ты мне просто завидуешь, что мы с Рустамом опять вместе, а у тебя так и нет парня. Твой парень к тебе даже через год не вернулся, а ты все ждешь, вот и решила на мне отыграться, – Фрося куксится в презрении и фыркает на меня.
Офигеть! Вот это наглость! Я? Завидую? Да чему там завидовать вообще? Нашлась тоже, парочка века!
– Ты нормальная?
– Может, ты вообще специально наживаешься на нашей с Рустамом любви, а? И никто тебя не заставлял ничего платить? Рустам мне тоже ничего не говорил про платную ночевку!
Фрося сжимает кулачки.
– Да потому что он подонок! Такой же, как и ты. Вы друг друга стоите!
Я толкаю ее в плечо и ухожу прочь. Срать на эти две тысячи. Возиться еще с этой тварью.
Всю перемену я гуляю по этажам кругами, чтобы успокоиться. Внутри бурлит ярость и вырывается наружу резкими движениями и сбивчивым дыханием.
Ненавижу!
Зато лекция меня чуть ли не в сон вгоняет. История искусств, оказывается, такая скучная. То ли преподавательница говорит об этом так сухо, строгими выжимками, что все краски тускнеют.
«Дима, ты не хочешь поесть?» – пишу Кирову, своему единственному знакомому во всем университете, с которым еще общаюсь.
«Ты все-таки в меня втрескалась, Зефирка, – он ухмыляется стикером в форме глянцевой попы. – Могла найти повод для встречи и пооригинальней».
Вместо ответа я высылаю анимированный смайлик, который закатывает глаза, а сама улыбаюсь.
«Ой, все. Состроила глазки. Я теперь не могу отказать, – он высылает гифку с тающим снеговиком из «Холодного сердца»18[18]. – Мы уже в столовке. У нас окно19[19]. Присоединяйся».
Я вскакиваю с парты и бегу туда, потому что сложно находиться с Фросей в одном помещении. И вообще… мне, правда, хочется Диму увидеть. Заразиться его легкостью, что ли.
В столовой толкучка. И шумно. Все столики забиты. Гам стоит плотный: все звуки смешались в единую какофонию. Голосам подыгрывает лязг приборов. Но я быстро нахожу среди прочих Кирова. Он сегодня в розовой джинсовке, которая сразу притягивает взгляд. С ним еще два парня, однокурсники наверняка.
– Сюда, Зефирка! – кричит зачем-то, будто я могу его не узнать. Джинсовка, конечно, вырвиглазная. Даже я себе не позволила бы такую надеть, а ему идет.
Рядом, через пару столов, я замечаю и Бархатова. Он в компании побольше, разнополой, тоже привлекает к себе внимание, только громким смехом. Опять что-то рассказывает друзьям, активно жестикулируя. Я запрещаю себе туда смотреть.
Купив сэндвич с ветчиной и сок, иду к столу Кирова.
– Привет, – говорю его друзьям.
Они мне улыбаются. Один махает синим ирокезом.
– Миха, – показывает на него Киров, потом переводит руку на полного парня в шахматном свитере, слишком интеллигентного для этой компании. – Леха.
– Лера, – я ставлю сок на стол, а сэндвич держу в руке, хотя голода не чувствую. Не понимаю, зачем его взяла. Может, аппетит придет во время еды.
– Что с тобой, Зефирка? – Киров кладет мне руку на плечо и притягивает к себе, целуя в голову.
– Да так, ничего, – отмахиваюсь и кусаю сэндвич. Салат не дает мне оторвать кусок полностью, приходится его вытягивать. Неловко, когда три парня на это смотрят, но и выплюнуть обратно нельзя. Поэтому я отворачиваюсь и дополнительно прикрываю рукой рот.
– Развеселить тебя надо. Леха, давай, как ты умеешь, – не убирая руки с моих плеч, Киров кивает на интеллигента.
Тот хмыкает и откидывается на спинку стула. Наконец, проглотив салат, я гляжу на него во все глаза. Не понимаю, чего ждать, но точно знаю, что будет шоу.
Леха смотрит на меня долго. У него круглое лицо, но очень выразительные черты. Большой нос, четкие губы, впалые глаза. Он сидит ровно, выжидая, пока захватит мое внимание полностью, а потом высовывает язык и достает им до кончика носа. И глаза косит к центру. Прям совсем. И ртом гримасничает. Как Мистер Бин. Я не столько смеюсь, сколько удивляюсь. Так похоже. Леха кривит разные рожицы: от забавных до жутких. И это завлекает. Киров с Михой тоже смотрят внимательно и смеются.
– Вау! – я хлопаю в ладоши, когда Леха возвращает себе нормальное выражение. – Ты талант!
Он кланяется головой, положив ладонь на грудь, и расплывается в широченной улыбке. Она реально до ушей. Впервые встречаю такую мимику. Даже Бархатов так не может, а он всегда смешил меня своими кривляниями.
– А то. Пантомим, – объясняет Киров. Гордится другом так, будто сам его растягивал.
– Супер, – я все еще в восторге.
Леха на комплимент отвечает милым личиком. Ну вылитая Фрося! Во мне тут же просыпается желание хлестнуть по этой пухлой щечке. Едва успеваю вспомнить, что передо мной совсем другой человек.
– Ничего себе! – я вскрикиваю, словно боюсь не успеть договорить, и тычу в Леху пальцем. – Ты щас прям как моя подружка… Точнее, бывшая подружка. Стерва, которая вечно строит из себя милоту.
– Ты из-за нее такая? – хмыкает Киров и смотрит мне в глаза открыто.
Ему, правда, интересно?
– Я из-за этой стервы засечку получила! Вторую за месяц, между прочим, – гнев уже не удержать, поэтому я решаю выговориться на полную, раз тут нашлись внимательные уши. Сами напросились.
Громко, с активными жестами, пуча глаза, я пересказываю всю ситуацию с Фросей. Добавляю ей пару смачных эпитетов, чтобы парни не сомневались, кто здесь зло, и Жабу тоже обругиваю с головой, плевать, заслуженно или нет. Все равно она та еще вредина.
Под конец, когда ярость достигает пика, а возмущение накаляет голос до предела, я непроизвольно оглядываюсь назад. Почему-то на Бархатова. Вижу только, как он отворачивает лицо к девушке, сидящей с ним за одним столом, напротив. Она хмурится и бросает в меня мимолетный взгляд.
– Короче, стерва! – заключаю, выдохнув, и оглядываю парней за столом.
Все трое кивают, усмехаясь.
– Сдери эти два косаря с ее парня, – предлагает Киров и делает глоток из моего стакана.
– Ага, как? – я показываю на себя, хрупкую. – Разве я смогу внушить ему страх? Сам он вряд ли отдаст. И засечку мою это не отменит.
Как же хочется, чтобы этих любовников прямо во время соития небеса покарали. Пусть там кровать под ними сломается, что ли.
– Давай, мы сдерем?
– Не надо! – сразу выставляю стоп-жест. Не хватало еще разборок в стиле девяностых. – Я им уже простила эти две тысячи. Просто больше не буду водиться с такими лицемерными тварями.
– Великодушно, – Киров чмокает меня в голову и трет плечо в утешение.
Они ждут, пока я доем сэндвич, который с трудом лезет в глотку, а потом мы все поднимаемся. Другие студенты тоже заканчивают свои обеды. Все толпятся на выходе. Опаздывать ведь нельзя.
Мне засечек уже хватает. Две из пяти. В первый месяц. Причем он еще не закончился. Капец. Такими темпами я и до сессии не доживу.
Глава 21
На следующий день меня ждет новая проблема. Из кладовки пропадает мой самокат. Мне приходится всю рухлядь в ней перерыть, а самоката нет.
Да как, блин?! Кто так злобно шутит?
Бархатов! Больше нет вариантов.
Я врываюсь в их комнату без стука и без спроса. В бешенстве. Бархатов спокойно дрыхнет, развалившись на кровати. Гоша в ужасе лупит на меня во все глаза, поправляя очки, и вжимается лопатками в шкаф. На руки натянута белая футболка, а плечи голые.
Пофиг. Потом извинюсь.
– Вставай, Бархатов! Верни мой самокат! Это не смешно! Я опаздываю, – я трясу его за плечо.
– Че? Мне к третьей паре, – он пробуждается медленно, лениво, тянется сперва, только потом глазки открывает.
Аргкх!
– Быстрее! Самокат мой гони!
– Че? – повторяет, кое-как поднимаясь. Смотрит на меня сквозь пелену сна, потом на онемевшего Гошу, затем опять на меня и моргает несколько раз. – Ты о чем вообще?
– Самоката моего нет, – ору на весь этаж, кажется, размахивая руками. Показываю на стену, за которой кладовка. – Кто-то спер! Никто, кроме тебя, не знал ведь. Если ты приколоться хотел, то нифига не смешно! Верни мой самокат, я опаздываю. У меня уже третья засечка будет. Мне это нафиг все не сдалось.
– Ты с дуба рухнула? – Бархатов оглядывается на стену и мотает головой. – Какой самокат?
– Мой! Розовый такой! Только ты… Ах!
Я накрываю ладонью рот и замираю. Меня осеняет. Точно. Жаба. Она ведь вчера видела мой самокат. Зарилась на него. Неужели устроила ночью рейд по своим владениям? Вот же черт!
Аргкх! Я прокручиваюсь на месте, сжимая кулаки.
– Блиин! Ну, что за?! – взываю к небесам.
Там наверняка надо мной смеются. Не знаю кто. Иисус, Аллах, Будда и иже с ними. Все вместе разом.
– Кажется, Жаба спалила, – я смотрю на Бархатова с отчаянием, хватаясь за щеки. Сердце от страха пируэты в груди вытворяет.
Он вздыхает и протирает лицо ладонью.
– Пошли к ней.
Я жду, пока он оденется, и мы вместе идем к Жабе. Теперь я никуда не тороплюсь. Все равно опоздаю. Вопрос только в том, насколько сильно. И смогу ли вообще добраться до университета после этого разоблачения. Что там в правилах, интересно, написано за такое?
– Что мне будет? – спрашиваю у Бархатова.
Он идет чуть впереди, держа руки в карманах штанов.
– Да ща разберемся, не кипяшуй, – в его голосе я слышу раздражение.
Еще бы. Разбудили рано, да еще так грубо, наорали, заставили идти к Жабе. Не самое приятное утро. Я бы тоже была сильно недовольна.
– Извини, – голова сама падает на грудь виновато. – Я на нервах просто. Вчера и так засечку получила незаслуженно. Из-за… подружки своей. И штраф еще за нее заплатила.
– Да, я слышал про какую-то Фросю, – он выдавливает смешок, не оборачиваясь. – В столовой. Ты рассказывала Кирову.
Неужели он вчера за мной наблюдал? Трепет проносится по груди в самое сердце. Застревает там и щекочет его изнутри. Я хлопаю глазами. Хочу что-то сказать, а теряюсь. И Бархатов ускоряется.
В кабинет он входит первым, а я за ним, едва ступаю, дрожу, как желе. Кажется, такой консистенции и достигаю. Все плавится от страха.
– Здрасьте, – Жаба встречает нас дьявольским оскалом. Опять пьет муть.
Самокат мой стоит в углу неприкаянный.
– Доброе утро, Жанна Вениаминовна, – тучи над Бархатовым рассеиваются, и голос снова приветливый. Раздражения и след простыл. – Отлично выглядите. Оранжевый вам к лицу. Удивительно, редко кому идет.
Из оранжевого на Жабе только косынка, которую она повязала на толстой шее бантом.
– Бархатов, ты меня не заговоришь, – она поднимает бровь и сосет из стакана зеленую жидкость. – Че надо?
– Да вот, самокат, – он кивает на меня.
Жаба ухмыляется.
– Опять Палкина. Все нарушаешь и нарушаешь.
Я съеживаюсь. Хочется спрятаться за Славину широкую спину и не высовываться, пока небо на нас не обрушится. Но все спокойно, даже очень.
– Ты понимаешь, Палкина, что я вопрос о твоей дисциплине могу поставить на рассмотрение комиссии? Тебя не только из общаги, из университета вышвырнут, – она поправляет платочек, как галстук, поднимая подбородок. Смотрит так, свысока. Упивается собственной властью.
Бесит! Так бы и… порвала эту ее косынку. И муть бы эту в рожу ей выплеснула. Мясистую такую рожу.
Бархатов оборачивается на меня и подходит к Жабе ближе.
– Жанна Вениаминовна, она же новенькая. Не разобралась еще в здешних порядках. Простите глупую. Давайте мирно разойдемся. Что там с нее причитается?
Сбоку я вижу его широкую улыбку. Простую и открытую, оттого действующую. Жаба елозит на стуле и опять пьет с противным бульканьем. Бескультурщина!
– За незаконное использование казенного помещения штраф – пять тысяч.
– Пять тысяч?! – реву в возмущении.
Бархатов выставляет передо мной руку. Боится, что я сейчас кинусь на эту жабу.
