– Ступай, не то батюшка осерчает… и Соль-то спрячь! На крайний случай сбереги…
Милица кивнула и побежала к отцу.
Тот ждал её уже на крыльце. Митрий стоял подле него, выглядел при этом понуро.
– Весь двор проверь! Еще не хватало баб баламутить. И найди мне тех упыриц, что младенцев под крыльцом закопали.
Услышав шаги за спиной, он обернулся и замолчал, а Милица поняла – он решил, что игош подбросили ему, чтобы в делах помешать. Да только Милица видела старую мару, что приманила чудищ за собой, а потому появились они на дворе не просто так, да только вряд ли из-за того, о чем отец думал. Она поежилась – от земли тянуло холодной сыростью.
– С Митрием пойдешь, – он кивнул на приказчика. – Соберешь товары, на которые Митрий укажет, да на ярмарку отнесешь. Да шустро, чтобы к открытию рядов уже все было.
– Матушка Павла велела хлеба в лавке ей принесть и завтрак, – она вопросительно посмотрела на отца, заставив выговорить «матушка» о ведьме.
Отец посмотрел на нее, припечатал к деревянному полу:
– И что? Значит, пуще бегай.
Развернулся и повел к конюшне – там его уже поджидал конюх с гнедым, поставленным под уздцы. Легко запрыгнул в седло и, пришпорив коня, помчал со двора. Милица проводила его взглядом.
– Прокатиться по росе изволил, – пояснил ей Митрий, да поманил за собой: – Пошли уж…
Он был обстоятельный и незлой мужик. Служил отцу уж больше десяти лет, ни разу ни на воровстве, ни на пьянстве пойман не был, отец его уважал, Милица верила ему. От того поторопилась, быстро догнала Митрия и приноровилась идти за ним след в след, не отставая. Он повел ее дальним кругом, мимо пекарни. Кивнул на распахнутое окно:
– Хлеба-то возьми, – он вынул из кармана серебряную монету, бросил Милице. – Отнесешь хозяйке, да короткой доро́гой беги, чтобы поспела к тому мигу, как я до амбаров доберусь.
Девушка торопливо кивнула, зажала в кулаке монету. Митрий направился дальше, Милица бросилась в лавку пекаря, купила греческий хлеб, что хотела Павла, бросилась назад.
У ворот Купавы замедлила шаг – если у нее все так скверно, что там у Купавы, которую она подбила на поход в Тайные ряды. Вытянув шею, заглянула через ограду, да только не увидела ничего – калитка с треском распахнулась, слетела от удара с петель да покосилась. Со двора отца Купавы, сребреника Игната Завойского, выскочил, будто кипятком ошпаренный, высокий и плечистый да синеокий чернявый парень. Золотом вышитый кушак, высокая шапка сбилась на затылок. Остановившись, развернулся, кулаком погрозил:
– Будь ты проклята!
И помчался вниз по улице под гогот и улюлюканье толпы. Милица заглянула во двор. Большую его часть загораживала челядь Игната Завойского, а на крыльце, склонив голову на плечо златокудрого парня, стояла, млея от счастья Купава. У Милицы даже в глазах потемнело – не поверила им. Да только обмана не было – Купава стояла перед отцом с матушкой, в объятиях молодца. Щеки ее были румяны, губы алели от недавних поцелуев.
Милица прижала к груди еще теплый и хрусткий хлеб.
– Вот оно как бывает, – пробормотала с тоской.
Сделает шаг, да оглянется – посмотрит раскрасневшуюся Купаву, и так почти до собственных ворот. Взошла на крыльцо, а сердце сжалось от обиды – как ей не свезло, она за отца просила, да право выбрать суженого себе за то отдала, но не ждала, не гадала, что вместе с ним потеряет отцовскую любовь. Что жизнь станет горше полынного отвара.
На не своих будто ногах, словно в тумане, поднялась она в горницу мачехи, оставила хлеб да ключевую воду, что приготовила Докука. А сама поторопилась к Митрию.
Шла и все думала-гадала, как так получилось, что она потеряла все. Обида сменилась завистью. А зависть – злостью. Это она должна была стоять на золотом крыльце и таять от счастья, это ее право Купава взяла, да вместе с ним и все счастье прихватила. Зависть множилась и крепла, уже готовая прорваться ядовитым словом – Милица бежала, не разбирая дороги. Внутри нее клокотала обида, рассыпалась огненными искрами под сердцем, заполняя горячими угольями. Выскочила задним двором на соседнюю улицу, оттуда до амбаров – рукой подать.
– Стой!
Тень гигантской рукой накрыла ее. Сила была такой, что Милицу отбросило к забору да придавило от боли. От удара в голове помутилось, тень уплотнилась, зависла над головой, промелькнула чем-то синим и съела девушку.
* * *
Она металась в бреду. В нем она все еще стояла, привязанная к столбу, а из темных углов к ней стекались, страшно перебирая лапками, игоши. Они сверкали зелеными глазами, скалились и пытались схватить Милицу за подол платья. Только узкая полоска света отделяла девушку от злой нечисти, и потому всякий раз, как куцая, в струпьях, рука тянулась к ней, солнце полыхало сильнее, обжигая нечисть и отгоняя ее. Будто солнце берегло девушку.
Милица прятала мокрое от слез лицо и звала на помощь всякий раз, как кошмар начинался сызнова. И всякий раз видела, как верховодит тварями не то мара старая, не то Павла, науськивая и дразня.
Боль, сперва собравшаяся на виске, медленно расползалась, забирая себе всю Милицу.
Мутило, в голове бились молоточки. Темнота рассеивалась тусклым, едва заметным светом, когда Милица привстала на локте – рядом с ней сидела Павла. Будто заботливая матушка гладила она руку девушки, а у той пальцы заледенели от холода, что шел от Каменной девки.
– Прочь уйди! – прохрипела и попробовала оттолкнуть, вышло слабо.
Павла изогнула бровь, привстала, оправив зеленое платье из золототканого бархата. Распрямилась. В руках блеснул уже знакомый камень – у Милицы аж дыхание сперло от гнева:
– Как посмела ты!
– В уме ли ты, девка, так с хозяйкой говорить? – прошипела Павла, камень, правда, припрятала. Милица заметила, каким темным он стал, плотным, будто налитым ее кровью. – Вижу, нет у тебя во мне надобности, так поднимайся, работа не сделана!
Милица рухнула на подушки. Павла, посмеиваясь, вышла из комнатки.
Девушка огляделась – она в каморке, что была за кухней. В ней припасы хранились, те, которые в ледник нет надобности класть. Сейчас посреди каморки стоял топчан, на нем оказались навалены тулупы, соломой набита и связана по рукавам рубаха, ставшая ей подушкой. Пощупала голову – та оказалась плотно перебинтована. Милица осторожно села.
– Прасковья, – позвала, но тут же вспомнила, что отправила ее с сестрой в скит, вряд ли наперсница успела вернуться. Милица вздохнула. Голова готова была разорваться от боли, но без Павлы, наглаживающей ее ледяной рукой, все равно легче дышалось.
Милица коснулась лица – кожа показалась вялой, щеки обвисли, веки покрылись морщинками. «Верно, от болезни», – решила девушка и осторожно поднялась.
Ноги слушались с трудом, но Милица заставила себя постоять. Сделать шаг. Сперва придерживаясь за стену, потом – сама. Еще шаг и еще. Толкнула дверь каморки, окунувшись в голоса Докуки и подручных мальчишек, что вечно суетились рядом с кухаркой. Солнце теплыми оранжевыми квадратиками лежало на полу, в золотых лучах играла мелкая домашняя пыль. Со двора доносился веселый гомон улицы, какой бывает лишь в ярмарочные дни.
Милица улыбнулась и вздохнула – пахло свежим хлебом, она только сейчас, когда приятный аромат дразнил ее ноздри, поняла. как сильно голодна.
На ее вздох и скрип половицы обернулись разом Докука и ее внук Гордей – заметно повзрослевший мальчик почтительно поклонился.
– Зря ты поднялась, бабушка, надо было бы отлежаться, рана, вон, еще не срослась, кровит…
– Бабушка? – Милица рассмеялась. – Это кому ты это говоришь?
Гордей с вопросом обернулся к Докуке, кивнул:
– А кому ж еще… Верно, бабушка и есть.
Милица коснулась лица – странные, будто дым от гиблого пожара, ощущения не отпускали ее. Она потрогала свое лицо, медленно опустила руки и перевела на них взгляд. И отшатнулась. Дернулась к ведрам с водой, что стояли у двери – из отражения на нее смотрела древняя старуха.
Ахнула.
«Так вот что рядом со мной делала эта тварь?» – догадалась она, вспомнив в руках мачехи красный, налитый кровью, камень. Ударила по воде – ледяные брызги легли на лицо, посеребрили плечи.
Докука подошла к ней со спины, положила руку на плечо:
– Бежать тебе надобно…
И ушла в комнаты на требовательный зов Павлы.
А Милица стояла и плакала: как же так? Как получилось, что, отказавшись только от брака с любимым, она лишилась всего? И теперь, если она послушает Докуку и бежит, еще и дома. Медленно переставляя руками по стене, она дошла до двери, слабо толкнула ее и отворила. Придерживаясь, вышла на крыльцо.
Яркое солнце полоснуло по глазам. Милица схватилась за стену – не поверила. Она помнила ясный погожий день и небо синее, по-весеннему высокое. И казалось, было это только вчера. Вчера ли?
Во дворе, у ограды, высилась усыпанная золотой листвой береза, ворохи листвы заносил через распахнутые ворота ветер. Конюхи чистили лошадей, весело гоготали, обсуждая свежую байку. У Милицы сжалось сердце – что происходит?
Рядом появился Гордей, опасливо поглядывая на Милицу – та только теперь поняла, как вырос парнишка, как возмужал. Присел рядом, на верхней ступени.
– Какой месяц сейчас? – спросила.
Гордей отвел взгляд:
– Восемь месяцев ты пластом лежала. И каждый день к тебе Павла Ждановна являлась, косы гребнем чесала да водицей умывала…
Ясно, чего она хлопотала. Милица снова дотронулась до старческой щеки, качнула головой.
– Что приключилось-то со мной? – спросила.
– Так купец тебя сбил, Дамир Евсеевич, сказывают, он к Купаве Заболоцкой, сребренице, свататься приходил, а та уж просватана, да не за кого-то, а за воеводиного сына Богумира. Вот в гневе и выскочил со двора, вскочил в седло, да как ужаленный, по Аркаиму метался в поисках ворот. Вот ты ему и попалась. Хорошо, что жива осталась…
Милица, перебирая воспоминания, отозвалась:
– Хорошо, что жива…
Она смутно помнила тот день. Помнила обиду, что полыхала под сердцем. Помнила удар и тень, надвигавшуюся на нее, а еще глаза – синие-синие. Она в них-то и утонула, пропустив осень, зиму и едва застав весну.
Гордей деловито откашлялся.
Заметив, как на двор въехал хозяин, мальчишка подскочил на ноги и бросился придержать стремена.
Чеслав Ольгович спрыгнул, бросил поводья конюху и стремительно направился в дом. Заметив на пороге Милицу, помрачнел:
– Чего тебе? – рявкнул грозно.
Милица не сразу поняла, что отец обращается к ней. Схватилась за косынку, лежавшую на плечах и прикрывавшую грудь. Отец взошел на нижнюю ступеньку. Его взгляд полыхал, на дне искрились незнакомые зеленые искорки, будто отблески чужого костра. Он перевел взгляд на появившуюся за спиной Милицы Докуку:
– Нищенке дай хлеба да прочь гони… Нечего в дому отребье привечать.
Последнее было брошено, когда отец поравнялся с Милицей, смерив презрительным взглядом. У той горло перехватило от обиды. Бросилась к нему, но попала в крепкие руки Докуки:
– Ступай к конюшне, сейчас выйду.
И подтолкнула к выходу. Митрий, шедший следом за отцом, окинул ее удивленным взглядом, помрачнел, вглядываясь в черты. Да не узнал – что там говорить, если отец родной не понял, что дочь перед ним.
Да и нищенке он, прежний, так бы не сказал. Прежний батюшка обделенного судьбой не добивал бы. Прежний батюшка бы накормил и обогрел нищенку, работой бы защитил от гибели голодной. А ныне… Милица не узнавала отца, как и он не узнавал ее.
Обида душила. Горячие слезы стояли в глазах, обжигали и мешали дышать полной грудью. Обмякнув, девушка подчинилась, развернулась и пошла к воротам. Она шла, будто во сне, покачиваясь и волоча ноги. Руки цеплялись за стену, голова то поднималась к небу в надежде на милосердие, то падала на грудь. Взгляд помутнел. Она открывала рот, но не могла вымолвить ни слова.
На углу у нее подкосились ноги, она рухнула на пыльную землю и зарыдала: лучше бы конь того синеглазого купца затоптал ее.
Чужие руки поднимали ее на ноги, обнимали за плечи, вели со двора. Чужие руки сунули котомку в руки и оставили одну посреди улицы. Милица шла. В груди было тесно. Кто-то шел рядом, кто-то смеялся над ней – она не видела никого. Не помнила себя. Да и «себя» не осталось.
Сколько она так брела, Милица не знала. Очнулась на берегу ручья.
Дорога резко взяла вправо, а она не заметила это и спустилась к воде. Присела на камень. Где-то вдалеке шумел Аркаим, повозки громыхали колесами по каменистой дороге, усталые конюхи понукали своих лошадей. До рыдающей на берегу старухи никому не было дела.
Солнце стояло высоко, потом с грустью покатилось к закату, сразу забрав крохи подаренного полднем тепла. Тени стали длиннее, прохлада пахнула в лицо. А Милица все сидела на холодном камне, не зная, что делать.
Там и нашла ее Прасковья.
Запыхавшаяся, присела она рядом.
– Фух, думала, уж не сыщу тебя, – она зачерпнула темной от осеннего холода воды, простонала – заломило зубы, но плеснула на лицо и, шумно отплевываясь и фыркая, вытерла его рукавом.
Посмотрела на Милицу. Присела рядом. Толкнула в бок:
– Ты на отца-то не серчай, заговоренный он, знамо дело. Ведьма эта от него ни на шаг не отходит, а на Чеславе Ольговиче-то уже и лица нет… Аглаю-то я припрятала у тетки, как ты велела, до нее Павла не доберется.
– Спасибо тебе, – прошептала Прасковья.
Та отмахнулась:
– Да чего уж… – Она вздохнула. – Только назад-то тебе нельзя.
Милица смотрела прямо перед собой, но не видела ничего. Отозвалась отстраненно:
– Да меня и батюшка прогнал, слышала, верно…
Прасковья кивнула.
– Да не в том дело… Павла тебя со свету сживет, а вместо тебя свою ящерку подставит… Поняла ли?
Милица пожала плечами:
– Я знаю, кто такая Павла.
– А коли знаешь, так не дури. Слышь, что бежала за тобой сказать, – она понизила голос и склонилась к уху Милицы. – Выгнал батюшка тебя, то верно, да только Павла наорала на него за то, представь.
Милица перевела на нее взгляд:
– С чего бы это ей?
Прасковья фыркнула:
– Знамо дело не по доброте душевной… Мы с Докукой слышали, как она его отхаживала. Велела тебя сыскать да на двор вернуть. Значит, не закончила она свое дело черное… Я вызвалась искать с остальными, – Прасковья невесело рассмеялась. – Да только это все, что я тебе сейчас сделать могу.
Милица положила ладонь поверх натруженной и обветренной руки Прасковьи, сжала ее:
– И того много. Спасибо тебе.
