Ксюша… Наша Ксюша… мертва. Её больше нет.
В голове, как битое стекло, замелькали обрывки воспоминаний. Вот мы, четыре девчонки, клянёмся в вечной дружбе над бутылкой дешёвого шампанского. Аня, как всегда серьёзная и язвительная, пророчит, что мужчины – временное явление, а мы друг у друга – навсегда. Алиса, уже тогда ослепительно красивая, мечтательно закатывает глаза и заявляет, что её «временное явление» будет как минимум олигархом с личным самолётом. Ксюша смеётся своим заразительным смехом и говорит, что главное – это любовь, а всё остальное приложится. А я… я просто счастлива, что они у меня есть. Что мы есть друг у друга.
Куда, чёрт возьми, всё это делось? Почему мы позволили этому исчезнуть? Почему перестали звонить друг другу, оправдываясь занятостью? Почему наша дружба свелась к редким лайкам в соцсетях и дежурным открыткам в мессенджерах? Сначала наши мужья невзлюбили друг друга. Мой Вадим презрительно называл Гену Алисы «нуворишем из девяностых», а Игоря Ани – «заносчивым ботаником-социопатом». Гена в ответ фыркал на «политическую шестёрку» Вадима. Игорь же и вовсе не замечал никого, кроме отражения в экране своего ноутбука. И мы, идиотки, поддались. Мы позволили их эгоизму отравить нашу дружбу. Мы променяли наше «всегда» на их сиюминутный комфорт.
«Не дайте им сломать и вас», – пронеслось в голове эхо из ниоткуда, как чужой, но властный голос.
Я опустилась на пол, механически собирая липкие осколки чашки, не замечая, как острые края впиваются в кожу. Мелкие капельки крови смешивались с чаем на моих пальцах. Физическая боль была ничем по сравнению с той бездонной, выжженной дырой, которая разверзлась в душе. Это я виновата. Мы все виноваты. Мы бросили её. Оставили одну в её золотой клетке, где, видимо, творился такой персональный ад, что она предпочла ему смерть.
Руки сами нашли телефон, валявшийся на диване. Пальцы, дрожащие и испачканные, судорожно заскользили по экрану. Кому звонить? Алисе? Она, скорее всего, сейчас на очередной спа-процедуре или выбирает наряд для вечернего раута. Услышав такую новость по телефону, она просто впадёт в истерику. Её мир слишком глянцевый, слишком далёкий от смерти и отчаяния.
Аня.
Только Аня. Она всегда была нашим стержнем. Циничная, резкая, язвительная, но единственная, кто мог посмотреть в лицо любой, даже самой уродливой правде. Я не говорила с ней почти год. С тех пор, как мы крупно поссорились. Она назвала Вадима «скользким, беспринципным карьеристом, который утопит любого ради места под солнцем», а я в ответ накричала, что она просто завидует моему счастью, потому что её собственный брак с гением-социопатом трещит по швам. Господи, как же она была права. Во всём. До последнего слова.
Шок от смерти Ксюши перекрывал и боль, и гордость. Я нажала на кнопку вызова, уже не надеясь на ответ, готовясь снова услышать бездушные гудки.
Но гудка не было. В трубке раздался мгновенный щелчок и резкий, отрывистый, до боли знакомый голос:
– Да? Воронцова.
Голос был уставшим и раздражённым, как будто я оторвала её от решения как минимум уравнения Ферма. Я живо представила её: высокая, идеально прямая спина, в строгом домашнем костюме, волосы собраны в небрежный, но элегантный пучок. На коленях, скорее всего, развалился её огромный мейн-кун Сарказм, который смотрел на мир с таким же вселенским презрением, как и его хозяйка.
Я открыла рот, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на мышиный писк хрип.
– Говорите, у меня цейтнот, – нетерпеливо бросила она в трубку.
– Аня… – мой собственный голос прозвучал чужим, жалким, дрожащим шёпотом.
На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Напряжённая, звенящая тишина, в которой я, казалось, слышала, как щелкают шестерёнки в её мозгу, пытаясь идентифицировать мой голос.
– Рина? – в голосе Анны прорезалось холодное недоумение, смешанное с плохо скрытой тревогой. – Это ты, Белова? Что случилось?
– Аня… – повторила я, и слёзы, которые я сдерживала всё это время, хлынули из глаз горячим, обжигающим потоком. – Ты… ты видела новости?
– Какие ещё новости? У меня тут своих новостей по самую макушку, – проворчала она, но в её тоне уже не было прежней ледяной жёсткости. На заднем плане послышался язвительный подростковый голос, без сомнения, принадлежавший её сыну Кириллу: «Мам, кто это? Опять коллекторы от папашиной новой Силиконовой прошивки?».
– Заткнись, Кир, – беззлобно рявкнула Анна. – Что за новости, Рина? Говори толком, у меня нет времени на ребусы.
Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать остатки самообладания в кулак.
– Ксюша… – прошептала я, и мир снова поплыл перед глазами, а осколки на полу превратились в расплывчатое пятно. – Наша Ксюша… её больше нет.
Тишина. На этот раз она была другой. Не напряжённой, а оглушающей. Вакуумной. Мёртвой. Я слышала только собственное сбивчивое дыхание и стук сердца, бьющегося где-то в горле. Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна снова заговорила. Её голос изменился до неузнаваемости. Он стал глухим, севшим, лишённым всяких эмоций, словно из неё выкачали весь воздух.
– Что… ты сказала?
– По телевизору сейчас показали… – я всхлипнула, не в силах продолжать. – Самоубийство… Её муж, этот Орлов…
– Канал. Какой это был канал? – её голос прозвучал как щелчок хлыста. Чёткий, требовательный, деловой. Это была та самая Аня, которая в любой критической ситуации начинала мыслить алгоритмами.
– Я не помню… Первый… или Россия… Какая разница, Аня?! Она мертва!
– Огромная, – отрезала она. – Нужно проверить информацию по разным источникам. Жёлтая пресса чего только не напишет ради рейтинга.
– Там была её фотография! Свадебная! Аня, это она! Наша Ксю!
Снова молчание. Я слышала, как она тяжело, прерывисто дышит, как на заднем плане встревоженно спрашивает Кирилл: «Мам, что случилось? Ты белая, как стена».
– Так, – наконец, произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь, вытесняя шок и боль. Внезапно, на фоне шока от новости о Ксюше, её мозг подбросил другую картинку: уведомление о пропущенном звонке и голосовом сообщении от меня несколько дней назад. Она тогда была в ярости из-за проблем с собственным мужем и просто смахнула уведомление, решив разобраться потом. И забыла. Теперь, слыша в моём голосе не только горе по Ксюше, но и отголоски той паники, того отчаяния из непрослушанного сообщения, Анна, очевидно, почувствовала, как её обдало ледяной волной вины. – Диктуй адрес.
Я, всхлипывая, продиктовала название улицы и номер дома, нелепые и чужие слова, обозначавшие моё нынешнее пристанище.
– Я сейчас приеду, – её тон не предполагал возражений. – Ничего не делай. Слышишь меня, Белова? Не пей. Не трогай больше ничего острого. Просто сядь и дыши. Мы должны быть вместе. Ради Ксюши.
– Поняла… – пролепетала я, чувствуя, как по телу разливается спасительное онемение.
– Алисе я позвоню сама. Её нужно подготовить, иначе она снесёт половину ЦУМа в истерике. Просто жди меня. Я буду через сорок минут. Максимум час.
В её голосе звучал приказ, властный и непререкаемый. И я, впервые за последние мучительные дни, почувствовала не панику и всепоглощающее одиночество, а что-то похожее на облегчение. Кто-то взял на себя ответственность. Кто-то сказал мне, что делать. Кто-то ехал ко мне.
Я так и сидела на полу, посреди осколков и разлитого чая, прижимая к уху телефон, в котором уже звучали короткие, отрывистые гудки. Мир вокруг рассыпался на части, надежды рухнули, прошлое было отравлено предательством, а будущее пугало своей непроглядной тьмой. Одна из нас была мертва. Но в этой бездне отчаяния, в этом ледяном вакууме, короткая, властная фраза Анны, брошенная в телефонную трубку, прозвучала как клятва. Как обещание.
Обещание, что я больше не одна.
Промозглый ноябрьский ветер вцепился в меня ледяными когтями, едва я вышла из такси, и с остервенением попытался сорвать с головы тонкий шёлковый платок, повязанный скорее для проформы, чем для тепла. Он был единственным тёмным пятном в моём гардеробе, оставшемся от прошлой жизни, и сейчас казался неуместным и чужим, как и всё вокруг. Элитное Троекуровское кладбище встретило меня неестественной, вылизанной тишиной и изумрудными рулонами искусственного газона, спешно раскатанными по грязи вокруг свежевырытой могилы. Всё здесь кричало о деньгах и статусе, даже смерть. Фальшивая трава, фальшивые слёзы, фальшивые речи, которые скоро прозвучат над Ксюшиной могилой.
Я стояла немного поодаль, кутаясь в слишком лёгкое для такой погоды пальто, и чувствовала себя прозрачной, будто следующий порыв ветра мог унести меня вслед за сухими листьями, кружащимися в похоронном танце. Я не видела их почти год. Не звонила, не писала, запершись в своей идеальной золотой клетке с идеальным мужем, отчаянно убеждая себя, что у меня всё хорошо. А теперь мы должны были встретиться здесь, у последней черты нашей подруги, и я до тошноты, до спазма в желудке боялась этого момента. Боялась увидеть в их глазах осуждение, смешанное с брезгливой жалостью.
Первой я заметила Аню. Её невозможно было не заметить. Даже в строгом чёрном брючном костюме, который сидел на ней как вторая кожа, она выглядела так, словно пришла не на похороны, а на враждебное поглощение конкурирующей корпорации. Высокая, с хищной, отточенной грацией, она стояла, скрестив руки на груди, и её острый, аналитический взгляд сканировал собравшуюся публику с холодным презрением. Ни слезинки. Ни единого дрогнувшего мускула на безупречно вылепленном лице. Броня. Я знала эту её броню лучше, чем кто-либо. Чем толще слой закалённой стали снаружи, тем сильнее кровоточила рана внутри. Рядом с ней, вцепившись в её руку, стоял Кирилл – вытянувшийся, угловатый, с таким же колючим и не по-детски серьёзным взглядом, как у матери. Он был её единственным уязвимым местом, её ахиллесовой пятой, и сейчас они вдвоём выглядели как крошечная, но несокрушимая армия из двух человек, готовая дать отпор всему миру.
Алиса появилась, словно сошедшая со страниц Vogue в спецвыпуске «Траур-шик». Чёрное кашемировое пальто, шляпка с вуалью, скрывающей пол-лица, и тёмные очки, в которых отражалось свинцовое небо. Она плыла сквозь толпу, кивая на сочувственные взгляды знакомых лиц, и даже её скорбь была произведением искусства. Но я видела, как плотно сжаты её губы, подкрашенные помадой нейтрального оттенка, и как неестественно прямо она держит спину, словно боится рассыпаться на части, если позволит себе хоть на миллиметр согнуться под тяжестью этого дня. Её шпиц Шанель, наверняка, ждал хозяйку в машине с личным водителем, дрожа от холода и вселенской несправедливости.
Наши взгляды встретились поверх голов скорбящих. На долю секунды время замерло, и в этой паутине повисло всё: годы дружбы, месяцы молчания, невысказанные обиды и общая, оглушающая боль, которая сейчас связывала нас крепче любых клятв.
Аня кивнула первой, коротко, по-мужски. Алиса медленно сняла очки, и я увидела покрасневшие, опухшие веки. Она сделала шаг ко мне, потом ещё один, и вот мы уже стоим втроём, образуя неловкий, холодный треугольник посреди чужого горя.
– Ты как? – голос Алисы был хриплым, надтреснутым, лишённым привычных бархатных переливов.
– Нормально, – солгала я, потому что правда была слишком длинной, уродливой и неуместной для этого места.
– Ложь, – констатировала Аня, даже не глядя на меня. Её взгляд был прикован к той точке, где из сверкающего свежим лаком автомобиля выходил банкир Орлов, убитый горем вдовец и, как теперь шептались, причина Ксюшиной смерти. – Мы все здесь не «нормально».
И в этот момент они появились. Наши бывшие. Словно три всадника личного апокалипсиса, они материализовались из разных частей кладбищенской аллеи, но двигались с какой-то зловещей, отрепетированной синхронностью.
Вадим шёл первым. Мой бывший муж. В безупречно сшитом на заказ пальто, с лицом, на котором была вылеплена скорбь, он выглядел как кинозвезда, играющая роль политика на похоронах национального героя. А под руку его вела она – дочь губернатора, юная, свежая, с широко распахнутыми глазами, в которых плескалось искреннее недоумение: как можно было покончить с собой, если у тебя такой муж?
Он увидел меня. Его шаг не дрогнул, но в глазах на мгновение мелькнул холодный, оценивающий расчёт. Он направился прямо к нам.
– Рина, – его голос был бархатным, сочувствующим, рассчитанным на публику, которая уже начала бросать на нас любопытные взгляды. Он осторожно коснулся моего локтя, и я отшатнулась, словно от прикосновения раскалённого металла. – Какое горе. Ксения была такой светлой девочкой. Прими мои соболезнования.
– Убери от меня руки, Вадим, – прошипела я так тихо, что услышать могли только стоявшие рядом подруги.
Он не убрал. Напротив, его пальцы сжались чуть сильнее, почти незаметно для окружающих, но болезненно для меня. Демонстрация власти.
– Не устраивай сцен, – пророкотал он мне на ухо, пока его новая пассия смотрела на меня с ангельским сочувствием. – Люди смотрят. Мы должны держаться достойно. Ради памяти о Ксюше.
– Достойно? – в разговор вклинилась Аня, и от её голоса, казалось, иней лёг на плечи Вадима. – Это слово вряд ли есть в твоём лексиконе, Белов. Рядом со словами «совесть» и «порядочность». Тебе бы лучше помолчать. Ради сохранения остатков имиджа.
Вадим медленно повернул к ней голову. Его маска идеального мужчины дала трещину, и на секунду я увидела того холодного, расчётливого манипулятора, которого знала так хорошо.
– Воронцова, – процедил он, едва шевеля губами. – Всегда рада вставить свои пять копеек. Как там твой стартап? Слышал, у Игоря дела идут в гору после того, как он избавился от балласта.
Это был удар ниже пояса, точный и жестокий. Но Аня лишь криво усмехнулась, окинув его ледяным взглядом.
– Мой стартап, Белов, в отличие от твоей карьеры, был построен на мозгах, а не на удачно подобранной родословной жены. А что касается балласта… – она перевела взгляд на спутницу Вадима, которая испуганно вжала голову в плечи, – некоторым нравится балласт помоложе. Главное, чтобы не тонул раньше времени.
Девушка покраснела и потупила взор, а Вадим, поняв, что проигрывает эту словесную дуэль на глазах у потенциальных избирателей, отпустил мою руку и, бросив на Аню полный ненависти взгляд, отошёл. А Кирилл, всё это время стоявший рядом с матерью, незаметно опустил телефон, на который только что снял этот короткий, но унизительный для политика диалог. Первый файл в папке «Компромат» был создан.
Не успели мы перевести дух, как с другой стороны нарисовался Игорь Воронцов, бывший Ани. Вечный подросток в дорогущем, но нелепо выглядевшем на похоронах худи под пальто, он неловко топтался на месте, пока его новая «Силиконовая прошивка», как её окрестил Кирилл, что-то щебетала ему на ухо. Увидев нас, Игорь сделал пару шагов в нашу сторону.
– Ань, привет, – буркнул он, глядя куда-то в сторону. – Соболезную. Жесть, конечно.
– Жесть, Игорь, это твой внешний вид, – отрезала Аня, не повышая голоса. – И твоя попытка изобразить человеческие эмоции. Не старайся, всё равно получается неубедительно.
– Я просто хотел…
– Ты просто хотел отметиться, – перебила она. – Можешь ставить галочку и идти дальше. Твоей SMM-щице, кажется, холодно. Смотри, филлеры в губах замёрзнут, придётся делать апгрейд.
Девушка рядом с Игорем открыла рот от возмущения, но Кирилл, стоявший рядом с матерью, сделал шаг вперёд и посмотрел на отца сверху вниз – он уже перерос его на полголовы – таким тяжёлым, презрительным взглядом, что тот сдулся.
– Пап, иди, а? Не позорься, – произнёс парень с убийственным спокойствием.
Игорь, униженный собственным сыном, развернулся и поспешил уйти.
Третьим актом этого театра абсурда стало появление Геннадия Ланского. В отличие от остальных, он не пытался изображать скорбь. Он был похож на мясника на рынке, который приценивается к товару. Его тяжёлый взгляд прошёлся по Алисе с ног до головы, задержавшись на её лице.
– Ланская, – рыкнул он, подойдя вплотную. – Неплохо выглядишь для своих лет. Скорбь тебе к лицу.
Алиса вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она медленно, с королевским достоинством, повернулась к нему. Вуаль колыхнулась, приоткрыв её лицо, на котором застыла ледяная маска светской львицы.
– Гена, дорогой, – промурлыкала она, и этот мурлыкающий тон был опаснее любого крика. – А ты, я смотрю, совсем не меняешься. Всё такой же неотёсанный мужлан в дорогом костюме. Твоя новая фитнес-кукла не научила тебя манерам? Или у неё в программе только приседания и растяжка?
Ланский побагровел. Он привык, что Алиса трепещет перед ним.
– Язык прикуси, – прошипел он. – А то я тебе его укорочу.
– Попробуй, – улыбнулась Алиса одними губами. – Только учти, за последние пятнадцать лет я узнала столько твоих маленьких грязных секретов, что если я начну говорить, твой медиахолдинг превратится в тыкву ещё до полуночи. А ты – в посмешище. Так что иди, поскорби где-нибудь в другом месте. И передай своей пассии, что ботокс в лоб нужно колоть с умом, а то она скоро разучится выражать удивление. А поводов для удивления в её жизни с тобой будет предостаточно.
Она развернулась, взмахнув полами пальто, и отошла к самой могиле, оставив Ланского стоять с открытым ртом.
Мы с Аней переглянулись. Впервые за этот бесконечный день в наших глазах промелькнуло что-то похожее на боевой азарт. Они хотели нас унизить, втоптать в грязь даже здесь. Но они просчитались. Поодиночке мы были сломлены. Но вместе… Вместе мы всё ещё были силой.
Пока разворачивалась эта безобразная сцена, мой взгляд случайно зацепился за фигуру, стоявшую в стороне от основной группы, у ряда старых, поросших мхом могил. Высокий, широкоплечий мужчина в строгом тёмном пальто. Он был один. Он не смотрел на церемонию прощания, не выражал сочувствия, не принадлежал к этому фальшивому мирку. Он просто стоял, глядя на гранитную плиту перед собой, и от всей его фигуры веяло такой монументальной, застывшей скорбью, что она казалась единственным подлинным чувством на всём этом кладбище. В какой-то момент он медленно поднял голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились.
Всего на секунду. Но мне хватило этого, чтобы утонуть. Его глаза – тёмные, почти чёрные, – смотрели не на меня, а сквозь меня, словно видели всю мою боль, всё моё отчаяние, и узнавали в нём своё собственное. По моей коже пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром. Это было ощущение, будто тебя просканировали, оценили и запомнили. Тревожное и необъяснимо притягательное. Он чуть заметно качнул головой, словно отгоняя наваждение, и снова опустил взгляд на могилу. Постояв ещё немного, он наклонился и положил на соседнюю, заброшенную могилу один-единственный цветок – полевой василёк, чей пронзительно-синий цвет был так похож на цвет глаз нашей Ксюши. Этот странный, щемящий жест добавил ещё больше загадки его образу. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кто он такой?
Церемония была короткой и фальшивой. Священник говорил общие слова о милосердии божьем, в которое Ксюша, я знала, никогда не верила. Её муж, Орлов, выдавил из себя пару слезинок на камеры репортёров, которых набежало неприлично много. Наши бывшие стояли чуть поодаль, изображая сочувствие и бросая на нас злобные взгляды. Я смотрела на комья мёрзлой земли, падающие на крышку дорогого гроба, и думала только о том, что Ксюша ненавидела бы весь этот цирк. Она любила жизнь, смех, дешёвое шампанское и наши дурацкие посиделки на съёмной кухне. Она не заслужила такой финал.
Когда толпа начала расходиться, к нам подошёл невысокий, седовласый мужчина в потёртом пальто и с видавшим виды портфелем. Он выглядел чужеродным элементом среди всей этой роскоши и лоска.
– Марина Белова, Анна Воронцова, Алиса Ланская? – уточнил он, заглядывая в свои бумаги.
Мы молча кивнули.
– Меня зовут Семён Аркадьевич, я адвокат Ксении… э-э-э… Орловой. Она просила передать вам это после… после всего.
Он протянул Ане, стоявшей ближе всех, плотный белый конверт. На нём каллиграфическим почерком Ксюши было выведено одно слово: «Девочкам».
– Что это? – голос Ани был резким, напряжённым.
– Письмо, – пожал плечами адвокат. – И ещё это. – Он извлёк из портфеля маленький ключик с брелоком в виде серебряной стрекозы. – Это ключ от банковской ячейки. Ксения просила передать его вам троим. Сказала, вы поймёте. Мои полномочия на этом всё. Примите мои соболезнования.
Он развернулся и быстро затерялся в толпе, оставив нас стоять втроём посреди кладбища с письмом и ключом в руках. Ветер стал ещё холоднее, он трепал ленты на венках и завывал так, будто оплакивал нашу мёртвую подругу и нашу разрушенную жизнь.
ГЛАВА 5
МЫ
Мы сидели в огромной машине Алисы, которая, в отличие от её жизни, всё ещё принадлежала ей. Салон, пахнущий дорогой кожей и терпкими духами, казался сейчас неуютным, клаустрофобным пространством, набитым нашим общим горем, невысказанными обидами и страхом. Кирилл уехал с моим водителем сразу после церемонии, и мы остались одни. Тишина давила, звенела в ушах. Плотный белый конверт лежал на кожаном сиденье между мной и Мариной. Никто не решался его вскрыть.
– Может, не надо? – вдруг шёпотом произнесла Алиса, глядя в окно на проплывающие мимо серые московские пейзажи. – Может, лучше просто… забыть?
– Мы не сможем забыть, – глухо отозвалась я, не сводя глаз с конверта. – Она хотела, чтобы мы это прочли. Мы ей должны.
Я взяла конверт. Мои пальцы, обычно твёрдые, как у хирурга, чуть дрогнули, когда я надрывала бумагу. Внутри оказался сложенный вчетверо лист из блокнота. Я развернула его и начала читать вслух. Мой голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас звучал так, будто я читаю нам всем приговор.
«Девочки мои…
Если вы читаете это, значит, у меня не хватило сил. Не хватило смелости, или злости, или я просто оказалась слабее, чем думала. Не вините меня. И не жалейте. Жалость – это то, чего я боюсь больше смерти.
Я пишу это, сидя в нашем огромном доме, который стал моей тюрьмой. Смотрю на сад, который он разбил для меня, и понимаю, что это просто красивая клетка. Он сломал меня. Медленно, методично, день за днём. Он убедил меня, что я ничтожество. Пустое место. Просто красивое приложение к нему. И я поверила. Это моя главная ошибка.
Я знаю, что происходит у вас. Я всё знаю. Мир тесен, особенно наш мирок. Я вижу, как они ломают вас. Точно так же, как мой сломал меня. Они забирают ваши мечты, вашу гордость, вашу веру в себя, оставляя только выжженную пустыню в душе. Они думают, что имеют на это право.
Алиса, твоя красота – это не проклятие, это оружие. Не позволяй ему убедить тебя в обратном. Он боится твоей силы, поэтому пытается свести всё к оболочке.
Аня, твой ум – это скальпель. Он может вскрыть любой нарыв, любую ложь. Он выбросил тебя из твоей же компании, потому что понял, что ты умнее и сильнее его. Он в ужасе от тебя.
