Семью, которая выглядела так красиво и статно, что невозможно было оторвать глаз. Я не могла объяснить это чувство, но они приковывали внимание. Все неспешно вышли из лифта, будто весь мир принадлежал только им.
Высокий мужчина впереди – с проседью у висков и с такой осанкой, что даже отец рядом казался сутулым. Его жена плыла по холлу в темно-зеленом платье, роскошная и с теплой улыбкой, от которой мне захотелось сбросить с себя пальто и шарф, потому что холод больше не беспокоил меня. Позади них шли двое детей, и я слегка наклонилась вбок, чтобы получше их разглядеть, когда любопытство полностью лишило меня рассудка.
Однако отец всегда умел напомнить мне о порядке. Он так сильно дернул меня за руку, что плечо предательски щелкнуло. Я стиснула зубы, чтобы не зарычать.
– Сеньор Торн, – первым заговорил незнакомый мужчина. Его голос звучал уверенно, властно, но с легким мягким акцентом… итальянским? Я изучала французский, итальянский, китайский и другие языки, но еще с трудом понимала акценты. – Как приятно видеть вас и вашу дочь.
Отец скривился в своей «вежливой» улыбке, но его рука сжимала мою так сильно, что я едва удержалась от всхлипа.
– Морте, – произнес он. – Взаимно.
– Делла Морте, – поправил его мужчина с вежливой улыбкой, от которой так повеяло угрозой, что отец резко втянул воздух.
Они обменялись рукопожатием. Я заметила, что отец смотрит не прямо в глаза мужчине, а будто сквозь него. Это всегда означало одно – он лгал. Я слишком хорошо знала это, потому что каждый раз после синяков на моем теле звучали слова «прости меня». Но отцу никогда не было жаль.
Я бросила взгляд на спину мужчины и его жены и теперь разглядела девочку младше меня на пару лет и мальчика примерно моего возраста, а может… старше. Его взгляд – темный, слишком взрослый для его лет. Он смотрел так, будто знал обо мне даже больше, чем я сама.
Я сморщилась и чуть не фыркнула, потому что он не имел никакого права смотреть на меня так, будто я украла его лопатку из песочницы.
Мы прошли в зал для переговоров, где располагался огромный стол из красного дерева, а с потолка спускались хрустальные люстры. Окна были украшены массивными шторами, скрывающими нас от посторонних взглядов. В воздухе висела странная вязкая тишина. Гулкая, словно перед грозой.
Меня усадили рядом с мальчиком. Он не сводил с меня взгляд, наполненный презрением по поводу ущемления его песочницы, и я, надувшись, демонстративно отвернулась. Но краем глаза заметила, как дернулся уголок его губ. Эта почти улыбка была чуть дерзкая и насмешливая, как у тех мальчишек, что воруют яблоки на рынке.
– Дорогие дети, познакомьтесь, – сказал джентльмен с фамилией, которую я навряд ли смогла бы произнести без заикания. – Бьянка Торн, это Энцо Делла Морте. Наши семьи скоро будут очень близки.
Я моргнула. Слова звучали странно, как будто кто-то резко ударил по колоколу. Энцо тоже напрягся рядом со мной. Кажется, нам все-таки придется делить песочницу. На языке крутилась тысяча вопросов, и губы приоткрылись…
Отец резко кашлянул, заставив меня взглянуть на него. Его глаза сверкнули предупреждением: «молчи».
Разговор взрослых растекался, как густая смола: договор, союз, будущее. Я мало что понимала, но ощущала – это важно. Даже я, ребенок, слышала, как в их словах проскальзывают тени угроз.
А потом все случилось так быстро, что я не успела даже моргнуть, а мое сердце подскочило к горлу.
Сначала звук – тихий щелчок. Затем еще один. И снова. И снова. Четыре… выстрела?
Я задохнулась от воздуха, застрявшего по пути в легкие.
В дверь вошли люди в черных куртках и с оружием. Их лица скрывали маски, а за широкими спинами валялись… охранники семьи, с которой мы должны были сблизиться.
Кровь покрывала белую плитку и текла рекой к стенам, образуя лужи на стыках. Я задышала чаще, но не могла оторвать глаз: алый цвет так контрастировал с чистотой.
– Что это значит? – голос мистера Делла Морте взвился, как натянутая струна.
Я дернула головой и перевела взгляд на него и отца, на которого уже был направлен пистолет.
Отец медленно поднялся из-за стола. Его улыбка больше не фальшивила – она стала жестокой, как лезвие ножа. Почему он не боялся, что его убьют? Но что важнее – почему я не боялась, что могу остаться без отца?
– Это значит, что вы просчитались, Делла Морте, – сказал он холодно. – Власть Чикаго принадлежит мне. Весь Чикаго принадлежит мне. И никакого брака не будет.
Я замерла. Слова отца гремели в моей голове, как удары колокола. «Никакого брака»… но ведь…
– Уведи детей, – скомандовал мистер Делла Морте жене, но не успел даже взглянуть на нее. Выстрел заглушил его голос.
Женщина вскрикнула, а потом ее глаза навеки застыли, когда пуля пробила грудь. Стекло люстры дрогнуло от грома. Миссис Делла Морте упала со стула на плитку, которая с каждой минутой становилась все менее белой.
Я вцепилась в край стула, громкие удары сердца отдавались эхом. Энцо вскочил, схватил сестру и меня за руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими.
– Беги, – прошипел он.
Я не успела понять, куда. Мир раскололся на крики, хлопки выстрелов и кровь на белом мраморе.
Последнее, что я запомнила – глаза Энцо. Темные, полные ярости. Обещание, данное без слов. Но какое… я так и не смогла понять.
Мое плечо пронзила ослепительная боль, а потом чьи-то руки подхватили меня и оттащили прочь. Я не знала, что стало с первым в моей жизни мальчиком, нет, мужчиной, который пытался меня защитить. Никто не знал.
До тех пор, пока все не стали говорить: «Эрик Торн и его дочь Бьянка пострадали при нападении на семью Делла Морте».
Имя Делла Морте шептали, как проклятие.
«Все они мертвы», – говорили политики и миллиардеры Чикаго.
«Наследников не осталось», – вторил им отец.
Глава 1
Бьянка
До помолвки оставался один день. Одна ночь. Ночь, которую я провела бы в кровати, наслаждаясь последними часами одиночества. Однако мне хотелось в последний раз вздохнуть полной грудью. Я тихо рассмеялась сама над собой, засовывая в сумку блестящее платье и босоножки на шпильке. Можно подумать, что когда-то мне удавалось дышать, а не задыхаться.
Я окинула взглядом спальню, убедившись, что в ней идеальный порядок, и выскользнула за дверь, прежде чем глаза задержались на белоснежном шелковом платье на дверце дубового шкафа. Оно могло с таким же успехом быть красной тряпкой, взывающей к ярости.
Лишь тусклый свет фонарей в саду проникал сквозь окна и ронял на паркет длинные бледные полосы. Я ступала тихо, будто боялась разбудить саму ночь. Отца не было дома, но казалось, что он способен услышать мой побег даже из другой страны, откуда должен вернуться к утру.
На лестнице я села на самый край – чтобы никто не услышал тяжести шага, – затянула пояс пальто покрепче. Я медленно скользнула со ступени на ступень, как с горы. Мягкое пальто под ягодицами смягчало выступы, а движение не издавало ни звука. За годы жизни в этом доме я научилась перемещаться тише тени. Когда я приблизилась ко входной двери и комнате охраны рядом с ней, то, на удивление, не ощутила привычного страха. Было странно легко, словно я впервые за долгое время делала что-то исключительно для себя.
Тело вжалось в стену, и я прислушалась к разговору мужчин. Они бурно обсуждали чемпионат по хоккею и играли в покер – судя по щелканью фишек и редкому хохоту. Я даже услышала звук открывающейся банки с пивом – отец бы их за это порвал, но они были уверены, что он об этом никогда не узнает.
Потому что я не расскажу.
Потому что я не сбегу.
Потому что я… это я.
Но никто, ни единая душа на этом свете не знала, кем на самом деле была Бьянка Торн.
Я выдохнула и скользнула дальше. Никакого страха – только азарт. Кровь билась в висках так же громко, как музыка, услышать которую я уже предвкушала.
В кармане шуршали деньги, заранее приготовленные на такси и выпивку. Конечно, у меня было все: лимузин, водитель, охрана. Но это были лишь инструменты контроля отца, а не мои блага. А я хотела что-то свое. Свою ночь, свой город, свои ошибки.
Когда входная дверь закрылась за мной тише легкого дуновения ветра, я сразу прыгнула в слепую зону камер.
Я быстрым шагом прошла вдоль темной аллеи за высокими туями, там, где свет фонарей едва касался идеально подстриженного газона. Воздух резал легкие от того, как часто я дышала. Но я впитывала это ощущение – оно казалось маленькой победой. К щекам прилил жар, волосы налипли к вискам, и это было прекрасно: я ощущала себя настоящей, а не вылизанной куклой.
Когда дом остался позади, я побежала еще быстрее, будто за мной гнался сам дьявол. Такси уже ожидало меня на соседней улице, и я, не оглядываясь, запрыгнула в машину.
Я протянула пригласительный, на котором был указан адрес клуба.
Мужчина за рулем кинул на меня оценивающий взгляд, но не стал задавать вопросов. Я платила наличными и выглядела более чем презентабельно, хоть и скромно. Пока что…
Мы тронулись. Я не отрывала глаз от окна, за которым начинали проноситься огни Чикаго. Дыхание замерло в груди от жизни и красок, придающих жизнь городу пасмурной и ветреной весной.
Башни вырастали из земли, как ледяные глыбы, подсвеченные неоном, и казались декорациями к фильму. На углах улиц мигали витрины круглосуточных закусочных, и я могла поклясться, что чувствовала запах жареного мяса и кофе. По тротуарам шли толпы людей, закутанные в плащи и шарфы, размахивая руками и что-то обсуждая.
Я смотрела на эти огни, на вывески клубов и баров, на рекламные щиты, сиявшие над улицами, и чувствовала: я должна принадлежать этому городу, а не безликому особняку с холодными стенами.
Я вспомнила, что мне нужно привести себя в порядок, прежде чем мы окажемся на месте. Быстро развязав пояс пальто, сбросила его с плеч. За ним последовали свитер и брюки. Водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида, откровенно пялясь на мою грудь.
Я показала ему средний палец, а потом за секунду натянула на себя платье и шпильки. Включив фонарик на телефоне и открыв маленькое зеркальце, подвела блестящим изумрудным карандашом свои зеленые глаза.
Восторг взрывался в груди, как шампанское, которое хорошенько встряхнули, прежде чем откупорить.
Наконец мы остановились у входа в клуб. Я накинула пальто, схватила сумку с вещами и молча вышла на улицу, не забыв хлопнуть дверью так, что она чуть не слетела с петель.
Не хрен было пялиться на меня, ублюдок.
Каблуки стучали по брусчатке ровным, гордым тактом, будто я объявляла восстание. Воздух вокруг источал запах машинного масла и дождя, и в каждом шаге было что-то смелое – словно с каждым стуком каблука я отрезала невидимые веревки, что держали меня привязанной к дому и отцу. Жаль, что только на один вечер.
Я остановилась около шикарного черного «Роллс-Ройса», припаркованного у тротуара, и, достав из сумки помаду, наклонилась к боковому зеркалу, чтобы накрасить губы. Позади меня послышался еле слышный мягкий звук опускаемого окна. Я замерла, но не повернулась, а лишь перевела взгляд на мужчину, скрытого в тени.
Его бровь с вызовом дернулась в молчаливом и угрожающем: «Какого хрена ты делаешь?».
Упс.
Я закрыла помаду, бросила ее в сумочку и, выпрямившись, зашагала к клубу. Спина горела между лопаток до тех пор, пока владелец автомобиля не отвел взгляд. Соврала бы, если бы сказала, что это не оказало на меня никакого влияния. Мне было не по себе, когда что-то ядовитое лизнуло кожу, словно змея, набрасывающаяся со спины. Но у меня был иммунитет к страху. Это не значит, что я его не ощущала, – лишь то, что умела скрывать.
У входа клуба стояла вереница людей, а охранник с широкими плечами и суровым взглядом проверял имена в списке. Я выпрямила спину, подняла подбородок и подала охраннику приглашение, которое выкрала у одной из эскортниц отца. Он пробежал по списку, нахмурился, но потом махнул рукой и жестом позволил войти.
Я сдала пальто и сумку в гардероб в холле, залитом приглушенным красным светом, и поправила каштановые локоны перед зеркалом. Кто-то за моей спиной шепнул:
– Эта красотка сегодня вечером будет моей.
В моем горле застрял злой смех, но я сдержалась. Меня бесило, что каждый имел право решать, чьей я должна быть.
Своей. Я хотела быть только своей.
Басы музыки и мерцающие огни манили меня в зал клуба. Я последовала на этот зов, как оголодавший зверь. Мне хотелось услышать людей. Мне хотелось завести с кем-то разговор и не переживать о том, знаком ли он с фамилией Торн и раскроет ли мой секрет. Боже, мне до ужаса хотелось подпевать песням не только в душе, когда голос заглушается шумом воды.
Я сделала шаг. Еще и еще. Я шагала быстро и уверенно, пока свет стробоскопа не ослепил и не вырвал из груди вздох триумфа.
– Ты заслужила это, – прошептала я самой себе.
Горло засаднило, когда связки напряглись, чтобы издать звук, но улыбка все равно вырвалась на свободу.
Я с волнением провела рукой по платью и двинулась к бару сквозь море людей на танцполе.
Клуб затягивал меня внутрь медленно, сладко и безвозвратно. Все здесь дышало тьмой и роскошью. Потолок тонул в дымке, будто под ним плыл туман или облака, подсвеченные алыми и фиолетовыми огнями. Стены из черного мрамора добавляли помещению грубости, но зеркала, в которых отражались сотни силуэтов, превращали толпу в бесконечный калейдоскоп. Музыка была густой, с низким басом, который вибрацией проходил через кости и кожу, и я чувствовала, как мое сердце подстраивается под ее ритм.
Запахи смешивались в дорогой коктейль, в котором парфюм, терпкий табак и горечь виски кричали о запретности.
Я остановилась, позволив пальцам скользнуть по холодной гладкой барной стойке.
Неуверенность сжала горло, пока мозг отказывался раскрывать тайну перед незнакомцем. Я уже подняла руки, чтобы заговорить на языке жестов, но, хлопнув ладонью по стойке, прошептала:
– Ма-ма-ма-ргари-и-иту, пожалуйста. – Тихий заикающийся голос утонул в музыке.
Я прочистила горло и попробовала снова:
– Маргариту, пожалуйста.
В этот раз тон был увереннее.
Бармен уже смотрел на меня в замешательстве, наверняка обдумывая, не сумасшедшая ли я (в чем я и сама сомневалась), но кивнул. Я присела на стул, пока взгляд снова обвел пространство, которое, казалось, таило в себе какой-то магнетизм.
Девушка, сидевшая рядом со мной, работала за «Макбуком» и очень выбивалась из общей массы. Ее брови были нахмурены, а пальцы с черным маникюром стучали по клавиатуре. Она бросила на меня взгляд, и я быстро отвернулась, чтобы не вызывать вопросов.
Однако они у нее все равно возникли.
– Впервые в «Perla[1 - Perla – итал. «жемчужина».]»? – громко спросила она и откинулась на спинку стула.
– Нет, – солгала я. – Просто давно не выходила в люди.
– Заметно.
Я напряглась. Почему? Мое тело обнимало сногсшибательное платье из последней коллекции «Valentino», подходившее дресс-коду. В отличие от нее. На девушке была кожаная юбка и блуза с шипами на воротнике.
– Твои глаза, – продолжила она, хотя я так и не задала вопрос. – Они слишком… живые. Здесь редко встретишь такой блеск. Обычно люди приходят за выпивкой, деньгами или телами. Ты же пришла за чем-то другим.
Я моргнула и быстро опустила взгляд на бокал, который бармен поставил передо мной.
– И за чем же, по-твоему? – спросила я с нарочитым равнодушием и обхватила трубочку губами.
– За свободой, – девушка снова уставилась в свой «Макбук», будто ее слова были случайными. Но я чувствовала, что они попали прямо в сердце, поэтому подавилась.
