– Ужасно!
– Кроме того, сегодня по телику показывают «Третьего человека». Эй, мой Большой, «Третьего человека»!
«Большим» Курт звал его отчасти как старшего. Хотя Петер так и не обзавелся семьей и домом, но в глазах Курта он все равно был более зрелым из них двоих, и, возможно, это уже навсегда.
– Звучит заманчиво, но не выйдет. Я вернусь только через четыре дня.
– Четыре дня? Значит, пропустишь завтрашний блошиный рынок?
– Значит!
– Вместо тебя пойдет Конрад?
– Забыл ему позвонить!
– Ты уже продал мои фильмы Эдгара Уоллеса?
– Как, если я в Праге?
– Конечно, понял, работа… Татьяна хочет знать, в чем суть твоего дела. Или сейчас ты не можешь говорить? – перешел на шепот Курт. – Кто-то приставил тебе пистолет к голове?
– Речь идет о картинах маслом.
– Ты и картины? Неужели для этого дела не нашли никого другого?
До Хогарта донеслись их смешки на заднем плане.
– Народ, мне пора идти, позвоню, когда вернусь.
Он отключился.
В последний раз с братом он встречался несколько месяцев назад. Эти посиделки с Куртом и Татьяной, возможно, хоть на пару часов отвлекли бы его от работы, а прежде всего, от неотвязных мыслей о Еве. Женщины вечно заставляли его ломать голову. Теперь в той же лодке оказался и брат. С дочерью Курт ладил прекрасно, но с женой отношения не складывались. Сабина перфекционистка, неустанно стремящаяся к порядку и гармонии. Даже малейшее отклонение от нормы выводило ее из равновесия. По ее мнению, у Татьяны был трудный возраст, но на деле Сабина слишком зажата, чтобы даже начать говорить о проблемах в отношениях. Хогарт давно оставил попытки понять, что Курт нашел в Сабине. Он и сам с ней не особо ладил – слишком редко они виделись. В конце концов, ее никогда не было рядом, когда по пятницам вечером он с Куртом и Татьяной смотрел черно-белую классику на канале «Arte», слушал в комнате Татьяны демозаписи ее группы или спорил на десять евро, кто съест больше гамбургеров в «Макдоналдсе».
Иногда, после школы, Татьяна заходила к нему в кабинет на третьем этаже старого здания, прямо под его квартирой, чтобы порыться в его документах или расспросить о старых делах. Еще в пятнадцать лет она твердо решила стать не учительницей, как мать, а страховым следователем, хотя он годами пытался ее отговорить. Его работа была далеко не такой захватывающей и интересной, как представляла себе племянница. Возможно, ему просто нужно рассказывать о своих делах не так увлекательно.
Хогарт потушил сигарету о перила балкона. Работа звала. Он хотел продолжить опрос, пока горничные еще застилали кровати в номерах. Приняв душ и надев удобные джинсы, рубашку поло и куртку, он вышел из номера.
Бармен отеля дважды приметил Шеллинг. Она сидела в одиночестве за барной стойкой далеко за полночь, погруженная в свои мысли, слушая, как пианист перебирал клавиши, и заказывая несколько сухих мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку в красном галстуке. Такую яркую женщину нелегко забыть. Шеллинг всегда завтракала около десяти, пару раз ужинала в отеле и также обычно заказывала мартини. Она всегда была одна, ни разу не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации и – за исключением такси – никогда не выезжала из отеля. В счете за номер значился только час платного телевидения с двух до трех ночи, пачка арахиса из мини-бара, но ни одного телефонного звонка из номера. После того как Шеллинг выписалась, ее больше никто не видел.
К обеду Хогарт израсходовал первые пять тысяч крон. Будь он хуже осведомлен, легко принял бы Шеллинг за неприметную туристку, страдающую бессонницей. Единственной зацепкой, которая у него оставалась, было отсутствие у нее водительских прав, из-за чего ей приходилось пользоваться услугами такси. Еще за тысячу крон Тереза помогала ему переводить, пока он обзванивал городские таксомоторные компании. Хотя в Праге издавна сосуществовали два языка – чешский и немецкий, – на последнем мало кто из местных говорил свободно. К полудню у него был список ее поездок на такси, хотя он и влетел коммерческому советнику Расту в кругленькую сумму.
Во время раннего ужина в богемном ресторане «Цур Шпинне» напротив отеля Хогарт просматривал страницы компьютерной распечатки. В тот час в заведении было еще немноголюдно, поэтому он мог, не привлекая внимания, разложить в уединенной нише при свечах свои записи.
Он просмотрел список поездок на такси: двенадцать! Дама не проявляла особой активности. Поскольку Шеллинг ни разу не видели разговаривающей по телефону, такси она, скорее всего, вызывала из своего номера с мобильного. Двенадцать раз ее забирали прямо из отеля. Одиннадцать платежей были наличными, один – кредитной картой. Хогарт посмотрел пункты назначения на карте города. Четыре раза – в Национальную галерею, дважды – в район вилл возле Пражского Града, по одному разу – в центр экстренных операций пожарной охраны, в отдел уголовного розыска, в химическую лабораторию и в австрийское посольство, предположительно для выяснения, кто отвечает за те или иные бюрократические процедуры. В день отъезда, примерно в то же время, когда она оставила сообщение на диктофоне в офисе «Медеен энд Ллойд», она выехала на такси в район аэропорта. Не в аэропорт, а именно в прилегающий район. Поездка до улицы Пивонка, примерно в девяти километрах от центра города.
Это место Хогарт нашел на самом краю карты города. В такой глуши были только поля и проселочные дороги, и все же Шеллинг явно что-то в этом районе искала. Там она и пропала. Еще одно заставило Хогарта задуматься: та поездка, оплаченная Шеллинг кредитной картой. До Бернарди – узкого переулка к югу от квартала Йозефов, между набережной Влтавы и Старе Местом, недалеко от отеля. Почему картой Шеллинг оплатила именно эту поездку? Уж точно не потому, что у нее закончились наличные. Ведь на следующий вечер за такси в район аэропорта она расплатилась купюрами. Возможно, эту поездку она хотела задокументировать, передать, так сказать, послание потомкам. Возможно, таков ее аналог его манеры оставлять сообщения в отсеке для батареек телевизионного пульта.
В любом случае он нашел два места, где имело смысл продолжить расследование: улица Пивонка за городом и переулок Бернарди около квартала Йозефов.
В это время года вечерами быстро холодало. К тому же с Влтавы дул влажный ветерок. Сунув руки в карманы пальто, Хогарт от отеля через Старе Место отправился к переулку Бернарди. Он прошел мимо кукольных театров и театриков, жавшихся друг к другу в квартале художников. В «Кабинет Бицарребот» гетевский «Фауст» разыгрывали как спектакль китайских теней с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и фотографии рекламировали представления «Латерна маги-ка» и выступления мистического «Цирко магико». Театр «Блэк лайт» давал кукольные спектакли с оптическими иллюзиями. На имевшейся в распоряжении актеров узкой сцене иллюзии были единственным способом очаровать публику, и пражские артисты в этом деле мастера.
Узкие переулки с многочисленными театрами и крошечными кинозалами все еще живо хранились в его памяти с последнего визита в Прагу. Тогда он часто посещал чешские артхаусные кинотеатры, чтобы ощутить неповторимую атмосферу скрипящих складных стульев, черных плюшевых штор и мерцающих проекторов. Возможно, отсюда и его любовь к старой черно-белой классике, по-настоящему оживающей только на оригинальных кинопленках, а не на DVD. Изображение должно мерцать, звук – потрескивать, тогда все было достоверно, ведь историю рассказывал и сам фильм, и кинопленка.
Предаваясь воспоминаниям, он добрался до квартала Йозефов. Здешние кованые фонари напомнили ему Вену – очередные, наряду со множеством других, реликты империи. Туристов тут можно было пересчитать по пальцам одной руки. Да и на что тут смотреть, кроме обветшалых дверных проемов и вмурованной в тротуар мозаики, казалось, никогда не видевшей реставрации? Этот район узких переулков, булыжной мостовой, причудливых фасадов и тесных площадей напоминал забытое гетто. Но из темных ниш между домов, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков то и дело выглядывали любопытные лица. Из дворов несся запах гнилых овощей, напоминая Хогарту о нищих венских кварталах, где он вырос. Неразрывно с ним были связаны воспоминания об отце, этом утонченном и интеллигентном человеке, к которому он всегда относился с уважением. В то же время отец был доверчивым простаком, продолжавшим верить в доброту людей, даже когда партнеры его обманывали, пока принадлежавший ему продуктовый магазин не обанкротился окончательно. Затем выяснилось, что ему изменяла жена, и последовал катастрофический развод. Многовато для девятилетнего ребенка, который, в отличие от отца, рано научился никому не доверять. С тех пор Хогарт задавался вопросом, а не оставил ли финансовый крах отца в его памяти настолько глубокий отпечаток, послужив причиной того, что он стал страховым следователем. Возможно, он просто хотел поймать мошенников, которые обманывали других? Возможно, своей работой он хотел искупить то, чего не смог предотвратить подростком: иногда правду удается скрыть, и она так и не выходит на свет дня.
Уличный фонарь мигал. Пахнуло конским навозом. Афиша на углу дома гласила, что за пятьсот крон можно заказать экскурсию в карете по местам Кафки или «Голема». То есть ночная экскурсия по старой Праге доступна и сегодня. Маршрут Хогарта дважды пролегал под арочным виадуком, сквозь чрево здания, пока он не вошел во двор, в конце которого извилистый проход вел к следующему переулку. Там ему послышался гулкий стук копыт по булыжной мостовой, доносящийся из лабиринта стен домов. В тот же миг в конце переулка показался фиакр. Пассажирские места пустовали, а кучер спал, сидя на козлах.
За следующим поворотом Хогарт, наконец, увидел переулок Бернарди. Кажется почти невероятным, но он был еще уже – между кривыми стенами домов не протиснулась бы ни одна карета. Ради чего, черт возьми, сюда приехала Шеллинг?
Уж точно не ради ностальгической экскурсии, полюбоваться на старинные патрицианские дома и ржавые вывески – «Аист», «Конская нога», «Золотой единорог», «Холодный трактир» или «Каменный колокол» – над давно заброшенными, с заколоченными дверями и окнами заведениями. Казалось, теперь дома служили иному назначению. В подъездах толпились бомжи, а стены подпирали шумные цыганки с накрашенными веками, смолкавшие при его появлении. Женщины толкали друг друга локтями и кивали ему. Вокруг него раздавались смешки. Хогарт перешагнул через бомжа. Внезапно он в своем пальто цвета верблюжьей шерсти почувствовал себя незваным гостем. Тем не менее он показал всем фотографию Шеллинг. Он искал сестру – свою сестру. За сто крон он получил в ответ лишь недвусмысленную улыбку – и ничего больше. Кто вообще вспомнит женщину, которая была здесь больше трех недель назад?
Под конец переулок Бернарди расширялся и выходил на небольшую открытую площадь. Поскольку другого подъезда не существовало, высаживая Шеллинг, таксист, скорее всего, остановился здесь. На углу находился бордель «Папоушек» – единственное заведение с неоновой вывеской. Попугай над дверью попеременно мигал красным, желтым и зеленым. Субботними вечерами заведение открывалось уже в семь часов.
Хогарт вошел, сел за барную стойку, заказал чашку черного кофе и закурил сигарету. Не прошло и минуты, как к нему подошли две женщины. Они выглядели как сестры, невероятно красивые – одна с копной черных волос, другая с рыжими до плеч. Обе лет двадцати, может, меньше. При виде рыжеволосой в черном нижнем белье и туфлях на шпильках Хогарт почувствовал шевеление в брюках. Женщина с первого взгляда поняла, что происходит. Кто-то хотел. Улыбнувшись, она присела к Хогарту за барную стойку. Не спрашивая, отпила его кофе.
– Привет. Очень рано вышел? – спросила она его по-английски.
На мгновение Хогарт подумал, а не забыть ли на часок о задании. С женщиной он не спал уже полгода, а эта малышка перенесла бы его в другое измерение… как в первый раз с Евой… как вдруг та возникла прямо перед его мысленным взором.
– Что такое? – спросила рыжеволосая.
– Ничего.
Он все еще не мог перестать думать о своей бывшей. Ее образ просто не выходил из головы. Напряжение спало. Он даже в мыслях не мог переспать с другой женщиной, чтобы Ева все не испортила. При этом она давно уже замужем за Мистером Кока-Колой.
Рыжая надула губы.
– Жаль, с тобой было бы здорово.
– В другой раз, – солгал Хогарт. Он полез в бумажник и показал ей фотографию Шеллинг. – Я ищу свою сестру.
Покачав головой, рыжеволосая девушка исчезла. Никто из ее коллег, казалось, не узнал женщину на фотографии. Только бармен оказался чуть разговорчивее. По его словам, в ночном клубе уже несколько месяцев не появлялось ни одной женщины, кроме тех, кто там работал. Хогарт несколько раз упомянул, в каком отеле остановился, дал свою визитку с номером телефона и оставил щедрые чаевые – обычная процедура. Возможно, кто-то окажется не прочь немного подзаработать.
Выйдя на улицу, Хогарт пересек площадь и пошел по самой широкой улице. Здесь начинался район клубов и ночных баров. Из заведений доносилась приглушенная музыка. Он вызвал такси. Прежде чем вернуться в отель, решил воссоздать последний маршрут Шеллинг. Для субботнего вечера улицы были странно пустынны, поэтому ему потребовалось всего полчаса, чтобы добраться до западной окраины города.
Улица Пивонка оказалась коротким бульваром, пересекающим пригородное шоссе. Отсюда до аэропорта максимум десять минут езды. На углу улицы располагались стоянка такси и автобусная остановка, а с противоположной стороны – ресторан и дискотека. В эту субботу здесь явно оживленнее, чем в четверг вечером три недели назад. Тем не менее на парковке для посетителей Хогарт насчитал всего шесть мопедов и вдвое меньше машин. А это место явно единственное, где деревенская молодежь могла развлечься в этой глуши, но также оно вполне годилось для страхового следователя, чтобы спокойно разобрать документы по делу и выпить мартини с оливкой перед вылетом в Вену.
Дискотека называлась «Сохор» – «Лом». Войдя в заведение, Хогарт сразу понял смысл названия. На дискотеке играло техно, так громко, что он сначала не услышал вышибалу, который пытался взять с него тридцать крон за вход. Из афиши явствовало, в тот вечер выступал диджей с пражского радио. Спрашивать здесь о Шеллинг было пустой тратой времени. На полностью окутанном туманом танцполе двигалось несколько девушек, любуясь собой в зеркалах, а парни сидели за барной стойкой. Хогарт отказался от платы за вход и бесплатного напитка и отправился в соседний ресторан, где было значительно тише.
Хотя над массивными деревянными столами висели едкие клубы дыма, здесь, по крайней мере, можно было поговорить. По дороге к пустому столику с клетчатой скатертью и низко подвешенной деревенской лампой Хогарт бросил несколько монет в музыкальный автомат: Джонни Уинтер, Каунт Бейси и что-то из «Иглз». Каким-то образом меланхолия «Отеля „Калифорния“», казалось, соответствовала этому месту. Официант, бородатый гигант в хлопчатобумажной рубашке и подтяжках, бросил на него одобрительный взгляд. Видимо, Хогарт был не единственным, кто не понимал музыки техно, гремевшей из соседнего заведения.
В глубине ресторана располагалось несколько навязчиво мигающих игровых автоматов, два бильярдных стола и ряд мишеней для дартса, там шумно развлекалась компания подростков. Прежде чем задать им несколько вопросов, Хогарт подошел к официанту. Сначала он заказал чашку черного кофе без сахара. Затем на своем ломаном чешском узнал, что три недели назад официант работал, но Александру Шеллинг не припомнит. На вопрос, знает ли он переулок Бернарди, Хогарт получил в ответ лишь ухмылку. Официант подозвал бармена, шепелявого старика с заячьей губой, и Хогарту было сказано, что в «Папоушек» целый вечер с дамой стоит столько же, сколько в Вене четверть часа. Бармен явно принял его за туриста, ищущего что-то особенное. Хогарт счел слишком утомительным недоразумение прояснять. Ему плевать, пусть он считает его извращенцем, лишь бы найти хоть какой-то след Александры Шеллинг. Хогарт показал ему фотографию, пояснив, что «манзелка» – его жена – исчезла. Бармен присвистнул и покачал головой.
Затем Хогарт подошел к группе молодых людей, игравших в бильярд. Он показал им снимок Шеллинг, но ее никто не вспомнил. А переулок Бернарди? Все знали только бордель, который, по-видимому, пользовался известностью в Праге. Хогарт мимоходом упомянул, что остановился в отеле «Вентана», раздавая визитки с номером своего мобильного телефона. Он знал, что эта тактика ни к чему не приведет, по крайней мере, напрямую. Ясно, что никто ему не позвонит, но в таких делах нужно проявить инициативу и как-то выделиться. Ему необходимо привлечь к себе внимание кого-то, кто знал похитителя или убийцу Шеллинг. Только так распространится слух, что в Прагу приехал иностранец, который вынюхивает и задает неудобные вопросы. Не он найдет виновника исчезновения Шеллинг, а тот найдет его. А если всплывут слова «жена» или «сестра», он будет точно знать, как подцепить его на крючок. Возможно, действовать таким образом было ошибкой, но если результаты нужно предоставить за четыре дня, ничего другого не оставалось.
Вернувшись в гостиничный номер за полночь, Хогарт в изнеможении рухнул в постель.
Глава 2
В шесть часов на следующее утро Хогарт, бегая трусцой по Старе Месту, где встретил лишь несколько бродячих собак и разносчиков напитков, мысленно прошелся по остальным пунктам назначения поездок Шеллинг на такси. Ее визиты в отдел уголовного розыска, химическую лабораторию, австрийское посольство или оперативный штаб пожарной охраны показались ему представляющими меньшую информативную ценность. Собственный визит в Национальную галерею он тоже решил отложить на потом. Сейчас его больше интересовали две поездки Шеллинг в район вилл близ Пражского Града. Оба раза адрес был один и тот же: первый дом в переулке, отходящем от Вальдштейнской улицы, недалеко от сада Пальфи.
После горячего душа в своем гостиничном номере и обильного завтрака в зимнем саду Хогарт вошел в кондиционированный вестибюль. В зале, оформленном в черно-оранжевых тонах, витал сильный аромат сирени. Хогарт положил записку с адресом на стойку регистрации перед Терезой.
– Доброе утро, господин Хогарт.
Сначала она широко улыбнулась ему, но потом молча уставилась на бумагу.
– Вы знаете, что там находится? – спросил он.
– Но вы утверждали, что не работаете в полиции. И я подумала…
Она заправила прядь волос за ухо, и ее идеально подстриженный паж скособочился.
– Нет. Как уже говорил вчера, я работаю в страховой компании.
В ее глазах все еще читалось недоверие.
– Тогда что вам надо от Владимира Греко?
– Владимир Греко? – Хогарт впервые слышал это имя.
Она понизила голос:
– Газеты еще называют его «Крал з Праги» – Король Праги.
– Он торгует произведениями искусства? – спросил Хогарт, хотя прозвище больше походило на кличку сутенера.
Тереза посмотрела на него так, словно он над ней смеется, а затем покачала головой. Хотя в вестибюле никого не было, она продолжала шептать:
– Он контрабандой переправляет в Чехию людей с Востока.
«Контрабанда людей! Этот парень и стоит за исчезновением Шеллинг», – было первой мыслью Хогарта. Он не знал, как пришел к такому выводу, но он неким образом показался уместным.
Он поблагодарил Терезу и протянул ей через стол купюру в пятьсот крон.
Остаток утра он провел в интернет-кафе отеля, где заказал три крепких мокко и, прежде всего, просмотрел онлайн-архив «Прагер цайтунг», единственного в городе еженедельника на немецком языке. Иногда цифровое безумие было на самом деле довольно полезным. Пока кредит на его трехчасовой карте медленно таял, он прочитал все статьи о Владимире Греко и его бизнесе. Время от времени он распечатывал несколько страниц. Не из страха забыть имя – потому что имена он никогда не забывал, – а потому, что хотел иметь что-то под рукой на случай, если Раст или Кольшмид попросят у него определенные документы. Согласно статьям, тридцать лет назад Греко всплыл как коллектор – некоторые утверждали, как бандит. В то время контрабандой были алкоголь и сигареты. Сегодня Греко был главой сети контрабанды людей и, таким образом, контролировал черный рынок рабочей силы. Он организовывал банды карманников, держал игровые автоматы и букмекерские конторы, а также раздобывал все мыслимые документы, от паспортов до поддельных разрешений на работу. Хотя об этом, казалось бы, все знали, вина Греко еще ни разу не была доказана, да и никто не удосужился прижать короля к стенке.
С каждой новой статьей Хогарт все больше узнавал о том, насколько этот человек влиятелен и опасен. Приди к Греко незнакомец с расспросами о пожаре в Национальной галерее и исчезновении Шеллинг, тот останется равнодушен, словно паршивый волк к собачьей блохе. Но враги есть у каждого, в особенности у такого человека, как Греко. Хогарт быстро нашел то, что искал. Если в Праге нужно раздобыть оружие или наркотики, лучше всего обращаться к Патрику Чижеку; проституцией, похоже, заведовал некий Антонин Полашек, которому, помимо прочего, принадлежал бордель «Папоушек» в переулке Бернарди. Некоторые статьи воспринимались как «Кто есть кто в пражском преступном мире». Границы Золотого города на Влтаве, казалось, были строго очерчены, а все сферы деятельности – аккуратно поделены. Хогарт понимал, что никто из этих господ о Короле Праги не проболтается, но никогда не мешало знать конкурентов подозреваемого.
Прежде чем отключиться от Интернета, Хогарт ввел запрос «Владимир Греко» в Google. Список международных результатов оказался длинным. Но уже на пятом месте была запись, которая его удивила. Греко был не только контрабандистом людей, но и любителем искусства. В статье «Нью-Йорк таймс» сообщалось, что в 2002 году Греко почти выиграл торги за картину маслом на аукционе «Сотбис». Но картина уехала не в его родную Чехию, а в Нортгемптоншир. Хогарт почувствовал, как по спине пробежал холодок, когда он прочитал, что речь идет о портрете святого Фомы кисти Октавиана. Похоже, Греко наконец-то своего Октавиана заполучил. Более того, тринадцать его редких работ одним махом. Кто еще мог подменить картины до пожара в галерее? Александра Шеллинг, должно быть, каким-то образом об этом догадалась и раскрыла махинации Греко. Она дважды его навещала, что ее погубило. Хогарту все было ясно.
Теперь ему оставалось только найти способ добраться до Короля Праги.
Хогарт обедал в зимнем саду отеля «Вентана». Ковыряя вилкой еду, он рассеянно вертел между пальцев визитку Кольшмида. Менеджер по продажам «Медеен энд Ллойд» велел информировать о каждом своем шаге. Хотя он не был лакеем Кольшмида, ему непременно требовалось посвятить кого-нибудь, пусть уборщицу отеля, в свое следующее предприятие. К тому же ему давно пора было связаться с клиентом. Хогарт глянул на часы – чуть больше часа дня – и набрал номер. Никогда бы не подумал, что дозвонится до кого-то в воскресенье в такое время, но после третьего гудка Кольшмид снял трубку.
– Это Хогарт, я…
– Господи, почему вы объявились только сейчас? Вчера я пять раз звонил в отель. Вы постоянно где-то в отъезде.
– В конце концов, вы платите мне не за то, чтобы я сидел в отеле.
Хогарт посмотрел на список, в котором Тереза сделала пять временных отметок.
– Что вы узнали?
– Слишком рано для гипотез, – уклонился от ответа Хогарт. – Я просто хотел сообщить вам, что встречаюсь с человеком по имени Владимир Греко. Он…
– Греко? – выпалил Кольшмид. – Сегодня воскресенье! У вас назначена встреча?
Хогарт молчал. Он ожидал любого ответа, но только не этого.
– Откуда вы знаете Греко?
– В прошлом году он несколько раз пытался купить две картины Октавиана из Музея истории искусств – и безрезультатно.
Хогарт вскочил со стула.
– А почему я ничего об этом не знаю?
– Послушайте, если вы захотите нанести визит каждому потенциальному покупателю картины Октавиана, вы будете заняты в течение нескольких месяцев.
– Но не здесь, в Праге! – резко ответил Хогарт.
Он почувствовал, как у него вздулись сонные артерии. Если Кольшмид такой умный, пусть сам брался бы за это дело. Но этот набриолиненный конторский служака понятия не имел, как раскрывают страховые мошенничества.
– Вы скрыли от меня что-нибудь еще, что имеет непосредственное отношение к Октавиану или Праге?
– Я ничего от вас не скрывал! – вспылил Кольшмид.
Хогарт глубоко вздохнул. Спорить с Кольшмидом не имело смысла. Зализанная Обезьяна, как и Акула, с самого начала были против того, чтобы он взялся за это дело, так что дальнейшие обсуждения на эту тему переросли бы в непрофессиональную грубость.
– В общем, теперь вы знаете, я собираюсь немного прощупать Греко.
Казалось, будто Кольшмид возбужденно шагает по своему кабинету. С грохотом он захлопнул дверь.
– Вы хотя бы уведомили его о своем приходе?
– Зачем утруждаться? Если у него хорошие информаторы, он уже знает, что я в городе, и ждет меня. Мне пора идти.
