Страница 3 из 8
Через пару секунд девчонка просунула голову в дверь.
– Чего желаете, барыня?
Я достала из кошелька несколько монет.
– Сбегай до ленивого торжка, купи мешок муки ржаной и мешок пшеничной. Заплати рассыльному…
– Еще чего, рассыльному платить! – возмутилась тетка. – Давай сюда деньги. Сама схожу, санки возьму, на санках и дотащу все. Еще, глядишь, и сторгую чего: вы-то, молодые, когда еще торговаться научитесь.
– Как скажешь, тетушка, – не стала спорить я. – Тогда мы с Нюркой пока с кухни все лишнее в лавку вытаскаем, чтобы было где с пряниками развернуться.
– Да на что ж тебе нашу кухню занимать? А постояльцу где готовить станешь? Он-то не съехал пока, живет! Постоялец нам нужен: когда еще твои пряники деньги приносить начнут, а он сейчас платит.
– Правда твоя, тетушка. Да только где мне пряники печь? Не костер же во дворе разводить?
– А черная кухня на что?
– Черная кухня? – переспросила я.
Тетка хлопнула себя по лбу.
– Опять я забыла, что ты беспамятная. Ее, почитай, как с батюшкиной смертью закрыли, так и не открывали. Бери ключи, пойдем покажу. – Она махнула рукой Нюрке. – И ты с нами ступай.
– Почему закрыли? – полюбопытствовала Нюрка.
– Потому что приказчикам, мальчишкам, горничным и прочим судомойкам платить надобно и кормит их хозяин. А чем платить и на что кормить, если кормилец на том свете?
Нюрка горестно вздохнула.
– Вот то-то и оно, – кивнула тетка. – Лучины берите, чтобы в темноте не спотыкаться.
В самом деле, за окном уже серело. По часам – еще середина дня, а по солнцу спать пора. Никаких лучин не напасешься.
Я фыркнула про себя: оставила сегодня в аптеке кучу денег, а на лучинах экономить собралась.
Луша спрыгнула со стола, собираясь нас сопровождать.
– Да погодите, я оденусь, чтобы туда-сюда по лестнице не бегать, – сказала тетка. – К тому же нетоплено там.
Подождав, пока она выйдет из своей комнаты, мы спустились по черной лестнице в сени, откуда вела дверь в лавку. В полутьме я споткнулась о порог. Выронила лучину. Ударившись об пол, она тут же погасла – и хорошо, пожара еще не хватало. Кое-как восстановив равновесие, я присела на корточки, ощупывая пол. Где же она?
– Что там, барыня? – спросила Нюрка у меня из-за спины.
– Лучину выронила.
– Дайте-ка я посмотрю.
Она протиснулась мимо меня. Присела.
– Нашла!
Нюрка зажгла выроненную лучину от своей, вернула ее мне. Огляделась.
– А где барыня Анисья Ильинична?
Я моргнула. Вот дверь, из которой мы пришли – открытая, но тетка через наши головы точно не перепрыгивала.
Вот дверь в лавку. Закрытая. Больше деваться некуда.
– Дашка, ты где там застряла? Ключи давай!
Голос прозвучал совсем рядом. Я повернулась в ту сторону. Стена.
– Тетушка, ты где?
– Да тут я, кулема! Глаза разуй!
– В стене, что ли?
В то, что тетка стала призраком и научилась ходить сквозь стены, я не верила ни секунды. Но…
– Да что ты там копаешься!
Она выступила из темноты, я подпрыгнула… и наконец увидела в свете лучины узкий закуток. Сени были г-образными, и в прошлый раз, в свете со двора, я просто не разглядела их до конца.
Там, в глубине, и обнаружилась нужная дверь.
Тетка выхватила у меня из рук ключи, проскрежетал замок.
Пахнуло той же пылью и затхлостью, что и в лавке. И холодом изнутри действительно тянуло. Я поежилась, шагнула внутрь вслед за теткой. Приподняла лучину повыше, оглядываясь.
Печь. Огромная печь во всю стену – вот, оказывается, как отапливалось и соседнее помещение лавки. Напротив, у уличной стены – очаг с подвешенным над ним котлом, видимо, варить похлебки и греть горячую воду. Здоровенный разделочный стол и полки с кучей утвари, которая сейчас терялась в полумраке.
– Тетушка, да ты просто спасительница! Здесь не то что пуд пряников испечь – здесь полк накормить можно!
– А ты что думала? – Тетка задрала нос. – Людей-то в доме было сколько! В одной лавке только приказчиков трое да мальчишек дюжина – по всему городу покупки разносить! Про домашних слуг я вовсе не говорю. Только успевай за всеми приглядывать – зато самим воду таскать, как бабам деревенским, не приходилось.
Она сникла.
– Так я могу таскать, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка.
Все, видать, боялась, что ее выставят на улицу.
Тетка только махнула рукой и отвернулась, утирая глаза уголком платка.
– Все будет, тетушка, дай только время. – Я обняла ее за плечи.
Тетка шмыгнула носом и выпрямилась.
– Ладно, пойду я, – подчеркнуто сухо проворчала она. – Пока есть еще у кого муку покупать, а то закроются все.
Я подошла к печи. Махина. На десять хлебов, как говорили в старину. А может, и больше. Несколько тонн кирпича. Такую разом не протопишь, придется начинать буквально с одного-двух поленьев, чтобы стены не треснули. Поначалу они будут «плакать» конденсатом. Возни до утра, а сколько уйдет дров…
Я отодвинула заслонку, сунулась внутрь вместе с лучиной. Луша соскочила с моего плеча, упрыгала внутрь, однако я не успела испугаться и даже ее окликнуть. Белка вернулась и, снова вскарабкавшись на меня, застрекотала.
Одобрила.
Или мне так показалось, поэтому и самой хорошо бы проверить.
Я поднесла лучину ближе к поду, поводила ею туда-сюда, разглядывая. Целый, без трещин, уже хорошо. А тяга? Есть она или за то время, пока печь стояла без дела, в трубе мыши гнезда свили?
Огонек лучины не колебался, но это еще ни о чем не говорило. В холодной трубе может стоять воздушная пробка из ледяного воздуха – если сразу разжечь печь, теплый воздух может «упереться» в нее и вместо того, чтобы выходить на улицу, как положено, задымит все помещение.
– Нюрка, принеси-ка с нашей кухни пару полешков и бересты, – велела я. – Да соломы прихвати, которой бутылки переложены.
Девчонка умчалась. Я подошла к печной трубе, подняла лучину, приглядываясь. Вьюшка закрыта – оно и понятно, чтобы остатки тепла из помещения не выдувало. Хотя какие уж там остатки. Я поежилась: надо было на тетку посмотреть да тоже одеться. Тут наверняка даже тараканы повымерзали.
Я взобралась на шесток, открыла вьюшку. Сунула в прочистную дверцу лучину. Огонек стал ярче. Вроде есть тяга.
Луше, кажется, наскучил осмотр печи. Она спрыгнула на пол, проскакала по столу – гляди, мол, какой шикарный.
Шикарный, спору нет. На полкухни, из здоровенных деревянных плах – даже представить себе трудно, что существовали такие деревья. Только скоблить его и скоблить, проливать кипятком и снова скоблить добела, промыть щелоком и опять кипятком. Когда высохнет после всего этого – тогда и можно будет месить тесто.
В углу загрохотало. Я подпрыгнула. Луша вылетела из темноты будто кот, своротивший цветочный горшок и сам испугавшийся шума. Вскарабкалась на меня, цокнула.
– Ты специально, что ли, тарарам устроила? – догадалась я.
Подошла к углу, откуда выскочила белка. Покачала головой. Конечно, загремит, если…
– Барыня! – заполошно окликнула Нюрка. – Вы целы? Как бабахнуло, я чуть с лестницы не свалилась!
– Цела. Луша листы железные уронила.
И ими тоже придется заниматься. Пока стояли без дела, успели заржаветь. Значит, отодрать песком до чистого металла, а потом смазать маслом и прокалить. Повторить. Чтобы масло образовало темную антипригарную пленку – тефлон наших прабабушек.
Я взяла у Нюрки пук соломы, скрутив тугим жгутом, подожгла и сунула в прочистную трубу. Дым повалил мне в лицо. Но не успела я расстроиться, как огонь, будто поколебавшись, разгораться ему или нет, вспыхнул, и я в последний миг выпустила солому из пальцев, чтобы не обжечься. Воздух тут же утянул ее в трубу.
Есть тяга. Все хорошо.
И было бы еще лучше, если бы Луша опять не своротила что-то – в этот раз деревянное, судя по звуку. Пришлось смотреть. Как одна маленькая белка умудрилась уронить здоровенную квашню для теста? Чистая, но рассохлась. Это не страшно: замочить, и послужит еще…
Я продолжала осматриваться, и вскоре стало ясно: на черной кухне при всей ее кажущейся неприглядности есть все для работы. Мутовка – замешивать тесто. Горшки. Чугунки и ухваты. Котлы разного размера. Большая – и тяжеленная – чугунная ступа. Жаль, для бабы-яги маловата… Луша тут же сиганула в ступу, демонстрируя, что для бабы-яги, может, и маловата, а для белки – в самый раз.
Оставалось понять самое главное. Стоит ли возиться? Чтобы привести в порядок мои новые владения, понадобится не один час, а за печью и вовсе придется следить до утра, тогда как на господской кухне вверху я могу замесить первую партию теста прямо сейчас и первую партию пряников получить уже сегодня.
Стоит хотя бы ради того, чтобы перестать расхаживать по дому в валенках. Ответ соблазнительный. Однако, если подумать, во что обойдутся хотя бы только дрова, прогреть этого кирпичного монстра, – вовсе не очевидный. К тому же, чтобы ноги не мерзли, можно и коврик связать из ветоши. Крючком. Дополнительный бонус – посмотреть на ошарашенную физиономию постояльца при виде сего рукоделия.
И все же… Наверху одна печь и одна духовка. Маленькая, не развернешься. Ее придется все время подтапливать, контролировать температуру и прочая, и прочая. По большому счету для пряников лучше всего русская печь – под нее когда-то рецепты и оттачивались. Но в печь одновременно пряники и какую-нибудь кашу для Громова тоже не засунешь, температурные режимы разные.
И самое главное – я ведь не на один пуд пряников замахнулась. Я собираюсь лавку открывать, а значит – организовывать производство. Мне все равно придется возиться с этой кухней. Но сейчас по крайней мере понятны сроки, и я знаю, что у меня нет других сложных дел. Разве что постояльца кормить и прописи писать. А что будет потом – неизвестно.
– Пойдем-ка воду таскать, – сказала я Нюрке.
– Как прикажете, барыня.
Когда мы приволокли первые ведра воды и расставили чугунные светцы с лучинами, стало ясно, во что мы ввязались.
Господская кухня, там, наверху, была чистой. Да, к тому времени, как я за нее взялась, уборке в ней уделяли меньше внимания, чем следовало бы – но это была, что называется, чистая грязь. Здесь же…
Похоже, никого особо не беспокоило, в каких условиях готовится еда для прислуги.
– Санэпиднадзора на вас нет, – проворчала я.
– Это что за нечисть такая, барыня? – полюбопытствовала Нюрка.
– Это нечисть, которая очень грязнуль не любит. Заглянет на какую кухню, увидит, что у хозяйки столы давно не скоблены, а на полках жирная копоть застыла, – никому мало не покажется!
Нюрка осенила себя священным жестом.
– Страсти какие вы говорите, барыня. Ну да ничего, отчистим все так, что никакому надзору нечего делать будет!
А чистить придется много. И кабы днем, при солнечном свете, дочищать не пришлось. Копоть на потолке над очагом, паутина по углам, стол… кажется, на нем резали жирное мясо и поливали жирным же супом.
Нанять бы крепкую бабу, а лучше двух, да велеть вылизать тут все как котовьи… гм.
Это – кухня. Место, где я буду готовить, причем не только для себя, но и для других. С Нюркой мне повезло: девчонка молодая, здоровая, ни вшей, ни чесотки. Требования мои к чистоте, может, и не поняла, но исполняла беспрекословно – с другой стороны, не в ее положении препираться. А баба с улицы? Санитарных книжек здесь нет. Туберкулез, паразиты…
Впрочем, если подумать второй раз… Время. Самое дорогое для меня сейчас – время.
Нанять поденщицу для самой грубой уборки выглядело разумным вариантом. Пусть отдерет первую грязь, копоть, отскоблит стол, а потом мы с Нюркой пройдемся кипятком и щелоком, чтобы никакой заразы не осталось. И потом ту же работницу можно подрядить отмывать лавку. Чесоточный клещ на полу жить не станет, да и паразиты на нем не задержатся.
– Нюрка, а помнишь, ты говорила про девушку, которую твоя хозяйка из прачек выгнала? Знаешь, где она сейчас?
– Парашка-то? При трактире у кривого Яшки прибилась, за еду и ночлег.
– Как ты у меня, получается?
– Да вы что, барыня, вы даже сравнивать не думайте! Я у вас как кума королевская живу! На сундуке сплю в вашей горнице, чисто, тепло, кормите со своего же стола, да и работа… – Она осеклась, видимо, решив, что говорить хозяйке в лицо, будто работой ее не перегружают, немного неосмотрительно. – Да вы мне пряник дали, а Анисья Ильинична сайкой поделилась и платком вон одарила. А в трактире ни днем, ни ночью не присесть, хорошо, если где в углу прикорнуть получится, а кормят объедками со столов. Даже в прачках лучше. Я за вас с Анисьей Ильиничной каждый день молюсь и до скончания жизни молиться буду. Даже если прогоните потом, вы мне замерзнуть на улице не дали.
Щеки обожгло стыдом. В моем прежнем мире сундук в хозяйской спальне и еда за общим столом назывались бы… эксплуатацией бы это называлось. А здесь – «кума королевская».
– Прогонять тебя я не собираюсь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Воровства и лени не потерплю, что правда, то правда – но на тебя это и не похоже.
Нюрка старательно закивала.
– И молиться за меня не надо, ты свой хлеб честно отрабатываешь. Лучше вот что скажи – Парашка эта, она девка толковая? Работящая?
– Еще какая, барыня! Здоровая, сильная. Ее ж прогнали не за то, что с работой не справлялась…
