Она уходит с братом под руку — маленькая, злая, с прямой спиной, — и я стою в этом сраном коридоре, как школьник, и смотрю ей вслед.
Двенадцать лет тут ошиваюсь. Видел, как ломаются мужики вдвое старше и втрое здоровее. Как плачут, как торгуются, как сдают своих быстрее, чем я успеваю задать второй вопрос.
А эта встала на колени в чужую кровь и спросила, давали ли ему пить.
— Ты чё, дебил? — Олег отклеивается от стены. Он всё это время стоял там, в темноте, курил и слушал. Красавчик, чтоб его. — Ты нам медсестру нанял?
— Врача.
— Ты нанял бабу, которая знает, где мы, кто мы, и как выглядят наши пацаны без масок.
— Она не сдаст.
— Откуда, — очень спокойно спрашивает мой брат, — ты, Ден, это знаешь?
Я вытираю губу. Кровит, зараза.
— Она за брата пришла. Одна. В час ночи. В такое место.
— И?
— Такие не сдают, Олег. Такие ложатся сверху и терпят.
Он затягивается. Смотрит на меня долго, и я знаю этот взгляд — так на меня смотрят с четырнадцати лет. Отец так смотрит. Мол, младший, дурной, лезет в костёр за красивым.
— Батя узнает — снимет шкуру с обоих.
— Не узнает.
— Ден.
— Что?
— Ты на неё так смотрел, — говорит Олег, — что я даже за тебя испугался.
И уходит. А я остаюсь. И думаю о том, что она сказала «ты меня не касаешься» голосом отличницы, а пульс у неё под моими пальцами был — сто двадцать.
Наивная, злая девочка Лёля с вдёрнутым носик и глазами оленёнка.
У меня будет полгода и двадцать шесть пятниц.
Я тебя научу быть плохой девочкой. Я в этом мастер.
_________________
Нуууу... мы ещё посмотрим, кто и в чём мастер!
А пока... ЖМЁМ СЮДА и идём читать истории, которые уже стартовали в рамках этого литмоба!!! (https://www.litres.ru/series/heshtegnutye-925031/?art_types=text_book&lfrom=174836202&ffile=1)
Однажды в их жизни появится самый настоящий ред флаг. И тогда встанет выбор: оттолкнуть его или податься.
Глава 3
***
Приёмник в третьей городской в три часа ночи — это чистилище.
Я знаю тут всё. Знаю, что автомат с кофе жуёт сотки и не отдаёт сдачу. Знаю, что на рентгене по ночам сидит Валерка, который поставит вне очереди, если попросить и принести шоколадку. Знаю, где лежат чистые пелёнки, а где — те не стоит брать.
Я тут своя. И именно поэтому мне так противно врать.
— Упал, — говорю я ровным голосом. — С лестницы. У подъезда.
Дежурный травматолог, Пал Саныч, смотрит на Митю. На рассечённую бровь. На заплывший глаз. На гематому на рёбрах, аккуратную, как отпечаток. Потом смотрит на меня, а у меня во рту горечь собирается от мерзкого вранья.
— С лестницы, — повторяет он и сводит кустистые брови вместе.
— С лестницы, — подтверждаю, да ещё и киваю для убедительности.
Только кого убедить хочу? Пал Саныча или себя?
— Солодова, — его голос звучит предупреждающе.
— Пал Саныч, — обречённо вздыхаю я, но больше ничего не добавляю.
И он понимает. Не дурак, да и видел такое не раз, и даже не пять. Он знает меня три года. Он писал мне характеристику. Он однажды при всей смене сказал, что у меня «руки на месте, а голова — тем более».
И сейчас, ровно в эту минуту, я уронила уровень его доверия к себе ниже дна, которое пробилось в эту ночь. Потому что с той стороны постучал один Дерзкий, сволочь!
— Снимок, — говорит он наконец. — И мочу на кровь. И чтобы через час я его тут не видел.
— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя будто с плеч не брата снимаю, а бетонную плиту скидываю.
— Не благодари, — он отворачивается. — Мне за это стыдно.
Мне тоже, Пал Саныч. Мне тоже. Но я этого не говорю, а только ниже опускаю голову и веду Митьку на рентген.
Снимок чистый. Трещины нет, ушиб. Гемоторакса тоже нет. Почки целы. Сотрясения нет — зрачки в порядке, тошноты нет, координация в норме. Мой брат отделался тем, что я в конспектах бесстрастно записываю как «повреждение мягких тканей».
Я сижу на кушетке рядом с ним в пустом коридоре и держу его за руку. Митька смотрит в пол и дышит через раз. Не потому, что ему больно, хотя это я не исключаю. Ему стыдно. Вот это намного точнее.
И мне стыдно. А ещё страшно. И ещё… так стоп, Лёля! Вот здесь остановись и не думай дальше. Останавливаемся на стыдно. Остальное — адреналин.
— Лёль, — тихо зовёт Митька, и я неожиданно вздрагиваю от его голоса.
— Молчи, — прошу брата.
Нет ни сил, ни желания слушать его. И вот вроде должно с возрастом становится легче. Мы же растём, начинаем разбираться во многом, набираемся ума.
Но сейчас я чётко понимаю, что кто-то набирает этого самого ума, а к кому-то возраст приходит без него. И это просто задница какая-то. Особенно, если этот кто-то, твой родной брат.
— Лёль, я отдам, — не унимается Митька, чем только злит меня.
— Чем? — не выдерживаю и смотрю на его потерянное выражение лица.
— Я… я найду.
— Тебе девятнадцать, — говорю я тихо, хотя хочется кричать. — Ты учишься на бюджете, потому что мама три года не покупала себе ничего. Ты работаешь курьером за двадцать пять тысяч. Где ты найдёшь полтора миллиона, Митя? Продашь почку? Я тебе даже цену скажу, у меня по урологии пятёрка.
И тут он всхлипывает. Мой брат, метр восемьдесят два, всхлипывает, как в семь лет, когда упал с гаражей, но прибежал не к маме, а ко мне.
И вся моя злость — вся, до последней капли — вытекает из меня, как из проколотой вены.
— Иди сюда, — говорю я и притягиваю его дурную башку к своему плечу. — Тихо. Перестань. Ребро болеть будет.
— Я думал, я смогу, — гундосит он мне в худи. — Я думал, один вечер и будет всё круто. Я видел, как парни поднимают за ночь бешеные бабки…
— А потом видел, как они лежат в этом коридоре? — тихо, но настойчиво перебиваю, чтобы дать понять всё степень идиотизма и этих самых бешеных бабок.
— Нет, — выдыхает Митька.
— Вот и не смотри больше туда, понял? — вроде и спрашиваю, но не останавливаюсь. — Смотри и запоминай. И больше никаких бешеных бабок, Митя. Никаких!
Он только кивает и молчит.
— Мама не узнает, — говорю я. — Ты понял? Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты упал с лестницы, был в травме, я тебя привезла. Всё.
— А ты? — он поднимает лицо. Глаз заплыл, из-под опухшего века блестит. — Лёль, что он тебе сказал? Что ты будешь…
— Не твоё дело.
— Лёля!
— Не. Твоё. Дело, — чеканю каждое слово, потому что и сама не знаю, что будет уже в пятницу.
И вот в этот момент я впервые за ночь чувствую что-то, кроме страха. Хочу отогнать это странное, тёплое и вибрирующее ощущение, но не выходит.
Мы сидим ещё какое-то время с Митькой молча, а у меня в голове полный раздрай и только одна дорожка светиться яркой полосой. Дорожка, на которую я решила ступить. Всё решила сама, за всех, и я это вытяну. Я же всегда всё вытягиваю. И в этот раз справлюсь. Вот только странное ощущение не покидает меня. А стоит прикрыть глаза, как перед ними сразу всплывает нахальная улыбка и слишком светлые, голубые глаза.
Домой мы попадаем в половине шестого утра.
Я захожу в квартиру, как в операционную — на цыпочках, придерживая дверь, чтобы не щёлкнула. Надеюсь, что будет тихо и никто не узнает, что произошло раньше, чем нужно, но на кухне горит свет.
За столом сидит бабушка. В цветастом халате, в бигуди, с кружкой горячего чай и ремнём.
Настоящим. Отцовским, кожаным, с латунной пряжкой. Он висит у нас на гвозде в кладовке лет двадцать пять — как музейный экспонат, как символ, как напоминание о том, кто однажды ушёл и не вернулся. Им никого не били с тех пор, как Митя в шесть лет поджёг занавеску.
А сейчас он лежит на столе, свёрнутый в кольцо. И как-то сразу понимаешь всё степень собственного идиотизма. Радует только то, что мама ещё на работе и её точно нет дома.
— Заходите, — говорит бабушка. — Оба.
— Ба… — мямлит Митька, но лучше бы молчал и стоял за мной, как мышь.
И меня снова передёргивает, уже который раз за ночь. Только теперь от этого идиотского слова «мышь».
— Дмитрий. Свет, — чётко отдаёт приказ бабуля и Митя делает шаг в кухню.
И вот понимаешь, что спорить нет никакого смысла, так что он машинально нажимает на выключатель и свет падает ему на лицо.
Бабушка смотрит на него секунд десять. А потом молча берёт со стола ремень, встаёт и бьёт им о столешницу так, что у меня внутри всё подпрыгивает.
— Ты, — говорит она очень спокойно, — бессовестная сволочь, Дмитрий.
— Ба… — виновато тянет Митька опуская голову ниже.
— Молчи. Я тебя, поганца, растила. Я тебе сопли вытирала. Я твоей матери говорила: не трогай его, он мальчик, он ищет себя. Он нашёл, Лёля? Он себя нашёл?
Но я молчу. Что я ей должна сказать? Да и есть ли смысл говорить что-то бабушке? У меня иногда складывается такое ощущение, что у неё везде есть глаза и уши.
— Сколько? — спрашивает бабушка.
— Что «сколько»? — тупо переспрашиваю я стараясь сделать самое невинное выражения лица, хотя вот чую, сейчас я этим самым ремнём отхвачу, как и столешница.
— Внученька. — Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых за семьдесят восемь лет чего только не отражалось. — Я твоего деда двадцать лет из таких историй вытаскивала. Я по одному твоему лицу вижу, что здесь не очередная сказка, что с лестницы упал. Я сама такие истории сочиняла на лету. Сколько он должен?
Я открываю рот. И понимаю, что вру уже третьему человеку за ночь, и у меня заканчивается воздух.
Наверное, бабушка, это единственный человек, кому я не могла соврать никогда. И сейчас тоже не выходит.
— Полтора, — говорю я на выдохе.
Бабушка медленно садится, держась за спинку стула.
— Тыщи? — с надеждой спрашивает она, а я зажмуриваюсь, потому что так хочу, чтобы это действительно были просто «тыщи».
— Миллиона, — отвечаю ещё тише.
В кухне становится очень тихо. Гудит холодильник. За окном едет первый троллейбус и даже слышно, как кто-то в соседней квартире шаркает тапочками по полу.
