– Знаю, конечно, и я Свету тоже обожаю. Такую женщину нельзя не обожать.
Светлана Александровна Аверкина училась на три года позже, сейчас работала на кафедре математического моделирования, которую окончила восемь лет назад, и уже имела звание доцента. Она была лучшей и любимой ученицей профессора Семена Израилевича Спивака, кандидатскую написала без отрыва от учебного процесса.
Сама по себе эта кафедра разительно отличалась от остальных.
Благодаря характеру заведующего, поддерживающего атмосферу дружественности, она казалась средоточием жизни факультета.
Работая на матанализе, Панин жил на моделировании, посещал все их мероприятия, выпивал со Спиваком, еще больше общался со Светой.
В данный момент доцент Аверкина была самой яркой женщиной матфака.
Ни у кого больше не имелось таких выразительных карих глаз.
Света искрилась энергией, своим присутствием она освещала любое событие – будь это даже какой-нибудь старорежимный «субботник» по уборке окурков под окнами физматкорпуса.
Никто на факультете не исполнял с такой душой русские романсы.
Ее креатив фонтанировал в разных направлениях.
Именно Светлана Александровна подала Семену Израилевичу идею сплясать на столе.
Это произошло на дне рождения профессора, который справлялся приватно, но шумно.
Правда, в первый раз учитель и ученица не рассчитали прочность материальной части: на фрейлехс они вышли вдвоем, деревянные ножки не выдержали и стол рухнул. Но все обошлось без ущерба, никто ничего не сломал, а водка и посуда были составлены на другой стол.
При насыщенной общественной жизни не оставалось временнОго резерва на личную.
Прекрасная со всех точек зрения, доцент Аверкина до сих пор была не замужем.
– Мы обожаем друг друга, – повторил Панин. – Сильнее страсти и крепче, чем любовь.
– Так тем более, – сказала Галина Сергеевна. – От добра добра не ищут. Что ты бегаешь туда-сюда, как джекрассел-терьер? Женись на Свете, вы составите идеальную пару.
Панин не лукавил, их отношения находились на уровне нежнейшей дружбы.
С объективной точки зрения было ясно, что о лучшей партии, чем Светлана Александровна Аверкина, нельзя мечтать.
Но тем не менее, дальше объятий и легких поцелуев дело не шло.
Несравненная как друг, Света казалась слишком напористой, а его тянуло к женщинам камерного плана.
– Я подумаю над твоим предложением, Галя, – ответил он. – Но… Как бы это выразить… Светлана Александровна сложилась как самодостаточная женщина, мы вряд ли притремся друг к другу. Как круглое и квадратное.
– На тебя, Митя, не угодишь.
Встав из-за стола, Галина Сергеевна подняла посеревшую от известкового налета бутыль, где отстаивалась вода, и принялась поливать «денежное дерево» на подоконнике.
– Разговоры разговорами, Митя, но жениться тебе пора. Пора жить по-человечески, а не по-холостяцки.
– Галя, понятие «холостяцкой» жизни умерло вместе с советскими временами, когда не было ни туалетной бумаги, ни заказной пиццы, – устало возразил Панин. – А с точки зрения семьи не помню кто однажды сказал: «Хорошее дело браком не назовут».
– Мели-мели, – не оборачиваясь сказала лаборантка.
– Сейчас существуют стиральная и посудомоечная машины, робот-пылесос. Одежда теперь такая, что поносил один сезон и выбросил, ни гладить, ни зашивать. В супермаркете «Акварин» по дороге домой я могу купить порционное филе тунца – сколько мне нужно – и пожарить на сковороде с тефлоновым покрытием, которую не надо отдраивать, а просто поставить в посудомойку. А могу и не жарить, купить готовые ребрышки в маринаде, тоже на один раз. С ними вообще ничего не делать, просто проколоть пластик и поставить в духовку на полтора часа. Пока стоят, принять душ, хлопнуть водки и посмотреть фильм. С Изабель Юппер в главной роли – смотреть и радоваться, что рядом нет такой женщины.
– И никакой вообще нет?
– И никакой вообще. Но и это еще не все. Когда и жарить и даже запекать влом, в том же «Акварине» могу взять что-нибудь готовое в кулинарии, просто сесть и съесть.
– Ты нарисовал очень красивую жизнь, Митя, – Галина Сергеевна усмехнулась. – Красиво жить не запретишь, ясное дело. И мечтать не вредно.
– Не нарисовал, а построил. Я тебе не мечты озвучил, а рассказал все как есть. Прекрасно жить одному.
– Одному-то одному, но как же дети?
– А зачем размножаться? Людей и так развелось слишком много. Уже сейчас с едой стало напряженно, а лет через двадцать и вовсе будем есть котлеты из трупов и суп из сублимированных фекалий.
– Тебя, Митя, не переспоришь, – лаборантка вздохнула. – Но жизнь, знаешь, иногда поворачивает сама.
– Не переспоришь, конечно, – согласился Панин. – Но ты знаешь, Галя…
Он помолчал.
– …Какое-то иррациональное ощущение. Эта Коровкина пришла вчера договориться насчет репетиторства, принесла конфеты, и…
– А имя у твоей Кобылкиной есть? – перебила она.
– Ее зовут Настя. Анастасия Николаевна. Так вот, Галя, ты знаешь… Эта девчонка мне понравилась.
– Мне на самом деле тоже, если честно, несмотря на боевую раскраску. У нее глаза большие. И умные.
– Да, глаза у нее выразительные. И вообще…
– Что – вообще?
– Ты понимаешь… – Панин потер затылок. – От этой Насти, конечно, прет деревней. Через слово «чё» да «ничё» и прочий воляпюк. И в то же время она не кажется крестьянкой.
– А ты знаешь крестьян?
– А то не знаю. Каждое лето имею удовольствие репетировать Фрось Бурлаковых, приехавших покорять город. Это же дикари, сбежавшие из зоопарка. В дверь не звонят, а стучат. Тупые колоды и снаружи и внутри. А эта такая маленькая, миниатюрная, как Мейссенская статуэтка. Пальчики тоненькие, ручки изящные, как лапки у породистой кошки…
– Митя, я тебя не узнаю, – Галина Сергеевна покачала коротко стриженной головой. – «Пальчики, ручки, лапки»… Ты стал какой-то сентиментальный.
– Да не стал я, не стал, Галя! – воскликнул он. – Просто не вяжется. Родители у нее – навозные жуки. Отец такой болван, что на его голове можно править рельсы кувалдой, и кувалда сломается раньше, чем голова. А она…
– Должно быть, ее мать согрешила с заезжим городским инженером.
– Ну так вот, договорились мы о репетиторстве, больше делать нечего, я взял и предложил выпить кофе с ее конфетами.
– И выпили?
– Выпили, поговорили о том – о сем. В общем, я понял: хорошая девчонка, рвется к новой жизни, надо ей помочь.
– Так помоги ей, Митя. А потом возьми и женись. Все эти «чо-ничо» и черные колготки в тридцать градусов жары – ерунда. Ты помнишь, какой сам был на первом курсе?
– Если честно, не очень.
– Пришел длинноволосый хлюст в цветастой рубашке. А сейчас стал аристократом. То же самое эта девочка. Она культуры отродясь не видела, что с нее взять? Но ведь в город приехала, как я поняла, по собственной воле. Значит, хочет жить по-человечески. И у нее это получится. Ей просто надо, как ты говоришь, немножко помочь. И слегка обтесать.
– И тесать должен именно я, – Панин усмехнулся. – Но я не Пигмалион.
– Должен стать Пигмалионом, – возразила Галина Сергеевна. – Для своего же блага.
– При чем тут мое благо?
– При том, что карьера мужа в руках жены. Она двигатель.
– Ну уж и двигатель, – он покривился, вспоминая жалобы женатых приятелей. – «Вынеси мусор» и «сделай ремонт». И еще «почему у нас все хуже, чем у других».
– Митя, все сложнее. Ты сейчас в самом деле живешь хорошо и так, как хочется, так ведь?
– Именно так.
– Машины тебе стирают и моют, робот убирается, кулинария для тебя готовит. С точки зрения женщин у тебя тоже нет проблем. Если я надоем…
– …Ты мне не надоешь!
– …Если я надоем, – не слушая, продолжала лаборантка. – И если ни с кем больше не сложится, всегда можешь вызвать проститутку. Не жизнь, а малина.
– А разве нет?
– Да. Но чем ты занимаешься дома?
– Как чем? Расслабляюсь и блаженствую. Немного выпиваю, кое-что читаю, а в основном смотрю фильмы, по категориям. Как-то взял и пересмотрел старое кино с Алленом Делоном – оказывается, он очень сильный актер. Потом изучил китайское, современное, очень интересно, мы его не знали. Скандинавское: норвежское, шведское, финское. Сейчас углубился в корейское. Все время появляется что-то новое, жить не скучно.
– С тем, что не скучно, не спорю. Но скажи мне, Митя, сколько лет прошло с тех пор, как ты защитил кандидатскую?
– Семь, почти восемь. А что?
– А то, что я была секретарем ученого совета. И помню, как в отзыве ведущей организации, которой у тебя был МФТИ, говорилось, что твоя кандидатская – это докторская, которую осталось лишь чуть-чуть дописать.
– Ну, Галя, – он вздохнул. – Насчет отзыва ведущей организации, которой у меня был физтех, я лучше промолчу. Но кандидатская в самом деле была серьезная.
– И как у тебя дела с докторской?
– Как-как…
Панин поморщился.
Вопрос был больным.
Мысли о докторской висели черным облаком, к которому он привык настолько, что перестал замечать.
– …Пишу.
– И много написал?
Он пожал плечами.
– Только не ври мне, скажи честно.
– Честно? – Панин вздохнул. – Пять глав. Точнее, четыре, у пятой только два абзаца. Еще точнее – две готовых, еще две типа «рыбы», нужно чистить и доводить.
– Ну вот видишь, Митя, – Галина Сергеевна невесело улыбнулась. – О чем я и говорю. Восемь лет у тебя прошло, как вдохнул и выдохнул. Точно так же пройдут еще восемь и еще. С выпивкой под тунца и китайскими фильмами. А чем дальше, тем труднее будет взяться. Жизнь, Митя, пролетит, оглянуться не успеешь, а уже ничего не сделать.
– Ты думаешь?
– Не думаю, а знаю. Так что Анастасия Николаевна Панина, возможно, сейчас твой последний шанс. Ты ее выдернешь из болота и сам поднимешься. А так…
Не договорив, Галина Сергеевна включила чайник.
– …Раз уж все равно приехал, давай хоть кофе выпьем!
– Выпьем, Галя, – согласился он и пересел к столу.
Словно ожидав момента, на тумбочке забулькал телефон.
Он был внутренним, городские номера университет оставил лишь в деканатах.
Панин потянулся, но замер, взглянул на лаборантку.
Понимающе кивнув, она ответила сама:
– Да, Константин Петрович! Да… Нет. Нет, нет… Хорошо, иду… Со списком. Да, уже иду.
– Шеф, – пояснила Галина Сергеевна, положив трубку. – Рвет и мечет. Велел прийти с адресным списком членов предметной комиссии. Будет вызванивать Горюхина и Юрьева, что-то делать с ними. Так что кофе тебе придется пить в одиночестве.
– Да нет, Галя, пожалуй, я отсюда тихо свалю, – отказался Панин. -Экзамена сегодня нет, на всем факультете, должно быть, только ты да я да Петрович, сейчас он того и гляди пошлет меня на поиски Шаляпина. Так что спасибо и пока, до следующего экзамена.
– Пока, Митя, – ответила лаборантка и неощутимо поцеловала его в губы. – Удачи с Теличкиной и береги себя.
Выйдя с кафедры, Панин поспешил к выходу.
Но тут же повернул обратно – чтобы не идти мимо кабинета заведующего, скользнул на черную лестницу.
По ней можно было спуститься до первого этажа, до Редакционно-издательского отдела, где Куценко видел типографскую гильотину.
Лестница встретила спокойной прохладой.
