Я опешила.
– Только будь доброжелательна, улыбнись ему, скажи пару комплиментов.
– Это ещё чего? Не буду я унижаться перед ним!
– Это не унижение, так делается бизнес.
– Пф-ф! Даже и не знаю, радостные ли ты мне принёс вести.
– Отчего ж не радостные?
– Ну ты много лестного, – я пальцами указала кавычки, – говорил про него.
– Да, говорил много вещей, которые характеризуют его как зазнавшегося сноба, категоричного человека, идеалиста, но он мой хороший знакомый, он так же как и ты любит книги, крутится в тех же кругах, что и ты. Что с того, что некоторые его качества тебе неприятны и непонятны? Разве цена так высока ради дела твоей жизни?
– Ты прав. Ты как всегда чертовски прав! А я неисправимая ханжа.
– Нет, ты просто потерянная душа, которая отказывается принимать этот мир, пока не примет себя.
– В то время, как этот мир принимает её, – ворвалась в разговор Катерина. Если честно, то от этой молчаливой Белоснежки я и не ожидала ничего внятного, но её слова меня тронули.
– Действительно, – по-доброму произнесла я. – Боже, как же мне порой за себя стыдно! Этот мир даёт мне так много, а я отказываюсь принимать его дары.
Двумя часами позже я обрела статус писателя, чьи книги теперь стоят на витрине книжного магазина. Стоило только отодвинуть свою гордость, натянуть улыбку и из гадкого утёнка превратиться в обольстительного лебедя. Мне пришлось всех обмануть: хозяина книжного, своих друзей и себя. Мне пришлось поверить в сказочного персонажа, которого я создала из себя, и я поверила в него так сильно, что никто и не заметил подмены.
Перед визитом в книжный я выпила рюмку коньяка, потом вторую, выкурила три сигареты. А после почистила зубы с такой силой, что мои дёсны закровоточили. Я нанесла на себя лучший парфюм, надела белую шёлковую блузу и собрала волосы в пучок на затылке. Тогда Никита подошёл ближе, осудительно взглянул на меня и расстегнул две верхние пуговки на блузке, а после растрепал мой пучок и выдернул из него две кудрявые пряди. После он достал из коробки книгу и сунул её мне в руки.
– Не прячь себя, – сказал он.
Потом мы позвонили Богдану, и он тут же примчался за нами на своей повидавшей жизнь машине. Оказалось целым испытанием вместить четверых человек в его старую тойоту, которая была и без того забита художественными атрибутами. Так с нами ещё ехал мольберт, чемоданчик с краской, два холста А3 размера и моя тревожность. Последняя занимала больше всего места.
Высота 6 метров
Санкт-Петербург, «Книжная лавка»
Перед тем как попасть внутрь, я какое-то время нервно мялась у витрины магазина, но в итоге просто открыла дверь и вошла. Не знаю, что со мной случилось в тот миг, но вошла я уже другим человеком. Я сказала владельцу, что впечатлена его вкусом на книги, обронила пару фраз об интерьере. К слову, интерьер и вправду мне нравился, здесь я не соврала. Мужчина лет сорока был польщён моими словами, возможно, поражён красотой, которую Лип выставил наружу. Чувствовала я себя последней сволочью, ведь презирала таких, как этот седоволосый в мятой ситцевой рубахе. От него пахло по́том и типовым мужским ароматом «Дыхание свежести» или «Голубая лагуна». Он всё время отпускал заготовленные им ранее фразочки и был особо горд собой, считая, что я сочту его отрепетированное красноречие привлекательным и уместным. Я была не в восторге от мысли, что отдаю свою книгу в место, которым владеет высокомерный сноб. И всё же шла на это, ради мечты, которая всё никак не могла сбыться.
Я грезила о том, чтобы мои книги стояли на тех же полках, где стоит современная отечественная проза – рядом с лучшими представителями, рядом с настоящими талантами. Как же мне хотелось дать читателям возможность не платить за пересылку, не ждать несколько недель, пока до них доберётся книга. Я так хотела сократить время и расстояние между историей и читателем. А ещё я хотела получить такую возможность с достоинством и трепетом в груди, но получила её через лесть, ложь и свою внешность.
Моя группа поддержки – Богдан, Никита и Катерина – стояла за окнами, но я ни разу не взглянула на них. Я просто сделала вид, что на всей земле мне важен только этот человек напротив. Всё было как в тумане – словно сон, который помнится первые пары минут бодрствования, а потом забывается. Так и я запомнила лишь его слова: «Верочка, вы изумительны! Я с радостью буду продавать вашу книгу. Привезите мне ещё экземпляры». Он даже не стал её читать. Взял те три экземпляра, что я привезла с собой, и сразу выставил их на полку рядом с книгами издательств. Это было дорогое место, не знаю, что он этим жестом хотел показать, мне же было жутко неловко. Он поступил настолько легкомысленно, и казалось, что он сам не ожидал от себя подобного.
Выйдя из книжной лавки, я не могла дышать. Что мне делать? Радоваться? Кричать от счастья? Но моё тело ослабло, а сердце бешено билось, словно я пробежала марафон. Я чувствовала, что добром всё не кончится. Не от чистого сердца это всё, не от чистого…
Весь оставшийся вечер был посвящён мне. Вино, вкусная еда и новая пластинка Армстронга11, которую Богдан приобрёл заранее, чтобы поздравить меня. Откуда он мог знать, что моя книга окажется на полке книжного? Да ниоткуда! Просто Богдан всегда имел при себе что-то важное, нужное именно в конкретный момент: конфеты в кармане, плед с бутылкой вина в багажнике, случайно найденную сигарету в бардачке. Последним, что он подарил мне, была пачка пластырей, когда я стёрла ноги, и вот сейчас – пластинка. Пусть он и приготовил её заранее, неважно – для утешения после проигрыша или для поздравления с победой, но его заготовка была искренней, в то время как заготовленные речи владельца книжной лавки были фальшивы, раздуты и надуманны. Я была тронута подарком Богдана. Это очищало меня. Кто-то радовался вместе со мной. Эти люди с широкими улыбками, пьяными глазами и открытым сердцем приносили в мою жизнь верный смысл.
– Почему мы всегда обо мне? В последнее время я только и чувствую себя огромной проблемой. Такой гигантской. – Я растягивала слова, внимательно наблюдая за тенью, которую отбрасывали мои руки на стене. – Словно на всём этом свете важна только я, а все остальные – это тени, которые не чувствуют боли. Пустые молчаливые тени, что тянутся за мной. – Я посмотрела на Богдана: в его наполненные солнцем глаза. И разглядела в них разочарование. – Ты не думай обо мне плохо, я не считаю тебя своей тенью. Я как раз о другом! Вы же не пустышки, вы же мои друзья, живые прекрасные души, а говорим мы всё обо мне да обо мне. – Разочарование на лице Богдана сошло на нет, или мне просто хотелось так видеть. – Неужели в этом мире плохо только мне? Так не бывает! – Я продолжала плавно водить руками в стороны, изображая на стене неудачный театр теней. – Я плохая подруга, плохой писатель. – Посмотрела на тени. – Плохая актриса.
– Твоя боль настолько велика, что сознание просто не даёт тебе болеть ещё за кого-то другого. – Богдан остановил одну мою руку и крепко сжал её.
– Я должна быть сегодня самой счастливой. Я так выложилась перед хозяином магазина, так постаралась быть не собой. И это гнетёт меня. Меня многое гнетёт, многое тревожит… И так мало вещей, действительно волнующих мою душу. Например, сейчас для меня важно: писательство, наша отличная команда и, наверное, всё, – я хмыкнула. – Мои друзья делают для меня так много, большие поступки, а я даже и не знаю, где у кого болит. – Я забрала свою руку из ладони Богдана и вернула её танцевать бессмысленный танец.
– Сказать правду, где болит? – спросил Богдан.
Я молча посмотрела на него и наконец опустила свои руки. Мой собеседник в который раз взглянул на оранжевую стену – на тень, что отбрасывал каштан за окном. Вдохнул полной грудью, затем опустошил лёгкие и снова сделал глубокий вдох:
– Все мы чужие, далёкие в своих головах и странах, – сказал он. – Все мы одиноки в своём городе. В чужом далёком многоквартирнике. – После Богдан устремил свой взгляд на меня и я продолжила:
– Все мы повторяемся. Пишем себя заново. – Я заставила его улыбнуться.
Богдан неспешно коснулся пальцами моих губ. И я замолчала, тогда он продолжил импровизацию.
– Но забываем главное – мы забываем стирать. И как же иногда хочется закинуть себя в барабан и прокрутить на полной мощности… – Он убрал ладонь от моего рта и с силой сжал её в кулак, интонацией выделяя последние слова: – дочиста, добела! Как иногда хочется, но так никогда не сбудется. Нам некому здесь довериться, нам не о чем говорить. Когда-нибудь всё изменится, но главного не изменить.
«Когда-нибудь всё изменится, но главного не изменить», – повторила я про себя. И вправду время так скоротечно, а мы только и делаем, что разрываем себя на части изнутри. Хотим ли мы освободиться или, может, самоубиться? Ответ на этот вопрос не знает никто. Но одно из его слов я поняла точно: даже такая художественная душа, как Богдан, душа, что, казалось, осознала, как явить свою сущность через холст и масло, требовала чего-то бо́льшего. Того, что никогда не сбудется.
Какими были его самые смелые мечты? Казалось, что мы были так близки, но как и с Никитой – мы были незнакомцами.
– Тебе одиноко? – спросила я.
– А тебе? Ты сама окружила себя людьми, которые похожи на тебя больше, чем ты думаешь.
– Да у меня только ты и Лип, – усмехнулась я. Подумала о знакомой, которая иногда подбрасывала мне работу, но мы никогда не делились друг с другом чем-то личным. Я не могла поставить её рядом с этими двумя балбесами по степени важности. – Ну и ещё Миша, но мы с ним не так близки.
– Ты и Лип, – серьёзно сказал Богдан тоже, что и я, но говорил он о себе. Мы были похожи намного больше, чем я думала. Оба ревностно относились к друг другу, нашему общему другу и своему творчеству. – Лип, ты и мои картины. Я ведь вправду люблю каждую из них, люблю и помню каждого, кого я рисовал когда-то.
Я затаила дыхание, ведь казалось, что он наконец-то произнесёт «люблю тебя», но что-то всегда останавливало его, и в этот раз Богдан сказал:
– Когда-то я рисовал тебя.
– Я храню тот портрет. – Я растерялась и указала на книжную полку, где между томиков особо ценных изданий стоял мой обрамлённый портрет. – Но ты и так это знаешь.
Заметив, как серьёзные глаза Богдана подобрели, я расслабилась и с улыбкой вспомнила нашу первую встречу в галерее, когда я выделила его из толпы. Вспомнила наше первое свидание с Никитой, когда он решил, что было бы здорово, чтобы Богдан нарисовал меня. Поэтому Лип и отвёл меня в академический парк рядом со школой искусств, где учился Богдан. Именно там, сидя на лесенках колонны, возведённой к пятидесятилетию академии художеств, Богдан запечатлел меня на бумаге.
– Мне приятно, что он там. Рядом с изданиями Керуака и Гёссе.
– Там то, что я люблю больше всего. – Моё сердце сжалось настолько сильно, словно я обронила фразу, которую берегла всеми силами под надёжными замками, где-то в самой глубине своей души.
За стеной раздался женский стон. Это была Катерина. Мы слишком надолго оставили их одних, и жажда любви взяла верх. Я привыкла к подобным стонам в своей квартире. Я понимала их. Чувствовала их. Моё тело так или иначе отзывалось на эти звуки, но не ревностью, лишь приятной ностальгией и радостью. Парочке за стеной было хорошо, а я любила, когда кто-то из нас наслаждается этой жизнью.
– Почему ты рядом с Липом? Он же порой бывает таким безрассудным, невыносимым, самовлюблённым негодяем. Таким развязным нахалом, до неприличия… – Стон за стеной стал более интенсивным, из-за чего я немного сбилась с мысли. – Ну вот, что и подтверждает мои слова. Они же ничуть не стесняются, – сказала достаточно громко, чтобы эта дикая парочка за стенкой услышали меня.
– А ещё бывает доброй, понимающей и до боли родной душой, – перебил меня Богдан. – Он тот человек, который должен быть в жизни каждого. Это не обязательно будет положительное событие в их жизни, но тот ценный опыт, который люди вынесут из общения с подобными негодяями, стоит всех бед и горестей, что свалятся на их головы.
– Ты прав. – Я на самом деле так думала.
– Он чёртов демон! Воплощение греха и благодати на земле. Существо, созданное Богом. Он – это равновесие. Концентрация плохого и хорошего, связующее звено, которое удерживает рядом с собой пропащие души, показывая им обе стороны этого мира. – Богдан вновь коснулся рукой моих губ, но в этот раз нежно провёл вдоль и задержал свою тёплую ладонь на моей шее.
– Действительно! Вряд ли бы человек достаточно просветлённый стал тратить своё ценное время на беседы с Липом. Он бы считал себя выше его. Это не привело бы ни к чему хорошему. Человек же ниже никогда на километр бы не приблизился к Никите. Этот простак бы струсил, – я продолжила диалог.
– Мы с тобой – это те самые потерянные души в объятиях демона. Мы так красиво живём, творим… Мы расцветаем, но наши тонкие натуры с такой же силой пронзает боль, самокопание и вина.
Мне до дрожи были приятны его касания. Богдан держал свою руку на моей шее, и ему без слов были ясны мои чувства. Дыхание выдавало меня. Я хотела быть ближе к нему. Хотя бы просто обнять. До встречи с Богданом я испытывала лишь сексуальное влечение к своим партнёрам, а рядом с ним я жаждала испытать ту любовь, о которой пишут в книгах, которую восхваляют поэты. Ту любовь, которой любят мужчина и женщина. Любовь, не терпящую третьих лиц. Любовь только для двоих.
– Спасибо, что был сегодня рядом… – Я закрыла глаза и прошептала: – Я это ценю.
– Я всегда рядом, – таким же шёпотом ответил Богдан.
– И мы опять вернулись к разговорам обо мне! – Я открыла глаза и посмотрела на Богдана.
– Я рассказал тебе о своей боли, но ты её не поняла. Неужели это никогда не сбудется? – с досадой в голосе произнёс он.
– Если я не поняла, то точно почувствовала.
Я взяла его руку, которая до этого всё ещё обнимала мою шею, и поцеловала её. Прильнула к Богдану и, уставившись в его глаза, замерла в ожидании того, когда несбыточная мечта станет реальностью.
И он поцеловал меня.
秀丽
Кафе «Сюли» мало чем отличалось от любого придорожного заведения. На первый взгляд не было в нём чего-то примечательного, особенного – обычное придорожное кафе. Но долгая дорога как будто прибавляла ему красок, и оно казалось путникам оазисом в пустыне.
Виктория, которая появилась на пороге кафе почти перед самым закрытием, тоже испытала на себе этот магнетизм, что многих притягивает сюда. Выглядела она уставшей, её льняное оранжевое платье было помято, длинные тёмно-русые волосы небрежно заплетены в косу, явно тяжёлый кожаный чемодан испачкан в дорожной пыли. Виктория поставила его у двери, достала оттуда небольшую сумочку, оглядела помещение и направилась в уборную. В зал она вышла уже более свежей, теперь её волосы были аккуратно причёсаны, а на лице появился румянец. Девушка заняла один из столиков и принялась изучать меню.
Сюли подошла к ней не сразу – дала время отдохнуть и подумать. Ей было приятно, что столь юная особа так уважительно отнеслась к заведению – сначала привела себя в порядок и только потом собралась приступить к еде. Подойдя ближе к девушке, чтобы принять заказ, Сюли уловила аромат её парфюма и сразу растаяла.
– Если не секрет, куда держите путь? – не сдержала своё любопытство Сюли, записывая в блокнот яблочный пирог и чёрный чай.
– Скорее откуда. Я возвращаюсь домой, – ответила Виктория. – Уже поздно. – Она посмотрела в окно, но увидела там лишь своё отражение. – Не знаете, где тут можно остановиться на ночь?
– В нашей глуши нет гостевых домов. В километрах двадцати отсюда ближайший. – Сюли убрала блокнот в фартук и спросила: – Пирог греть? – потом уточнила: – Вся выпечка у нас готовится утром.
– Да, пожалуйста. Я подожду, – ответила Виктория и растерянно посмотрела на свой чемодан, брошенный у входа.
Через какое-то время дверь кафе снова открылась. Причём с такой силой, что колокольчики, висевшие в проёме, подлетели и ударили в потолок.
– Опять?! – возмутилась Сюли.
– А ну пошевеливайся! – приказал старик пацану, которого тянул за собой, держа за воротник. – Садись! – скомандовал он. – Смотри на часы! Время позднее, а ты шаришься. И что тебе дома не сидится? Тут дорога, не место тебе здесь! – громко продолжал старик. – Застал его в кустах у окна. Нехорошо подглядывать!
– Он ребёнок, ему любопытно, – вмешалась Виктория.
– А вы не лезьте не в своё дело! – фыркнула Сюли, окинув всех недовольным взглядом, глубоко вздохнула и вернулась за столик, который едва виднелся из-за барной стойки. Потом принялась дальше разбирать бумаги.
Кухарка в этот момент молча поставила перед Викторией подогретый пирог и крепко заваренный чай.
– Дома папа, – робко ответил мальчик.
На какое-то время все замолчали.
– Вернулся? – раздосадованно спросил старик.
– Угу, мама сказала подождать на улице.
– И давно?
– Не знаю. Может, пару часов, – неуверенно ответил мальчишка.
– Не обманываешь? Небось с самого утра шаришься, – насторожился старик.
– Конечно, пару часов. Будь дольше, то вся округа уже была бы в курсе, что его выпустили! – вклинилась в разговор кухарка, которая протирала столы. – Наверное, голоден? Иди садись за стол, я как раз разогрела пирог.
– Я запишу на твой счёт. – Сюли открыла тетрадь и внесла к основному долгу кухарки ещё и кусок пирога.
– Разумеется, – недовольно ответила та.
– Мы скоро закрываемся! – Сюли намекнула всем присутствующим, что пора бы уже закончить с едой и покинуть кафе.
– Я собираюсь выпить пива. Мальчишка и эта молоденькая красавица доедают пирог. Та парочка у стены явно выпьет ещё по бокалу. Не будь такой ханжой, Сюли, тебе не к лицу. – Старик уселся на барный стул, Сюли поставила перед ним бокал пенного.
– По одному бокалу, – недовольно фыркнула она.
– Вечно ты упрямишься. Вся в мать!
Виктория краем уха слушала разговор за барной стойкой. Она поняла, что у неё есть ещё немного времени для отдыха, чему она была рада… Ведь ей некуда идти. Сюли и не догадывалась, что своими словами убила в Виктории всю надежду на сон этой ночью. Девушка знала, что автобус приедет только утром. Да и в кафе она пришла лишь потому, что опоздала на последний рейс. Виктория надеялась, что сможет найти ночлег, а по итогу впустую потратила деньги: ведь в её чемодане и так лежал скромный ужин. Этим вечером ей больше ничего не оставалось, кроме как сидеть на диванчике у окна и ждать, когда её попросят покинуть заведение. Она медленно жевала пирог и внимательно осматривалась вокруг. Ей не давал покоя мальчишка: она чувствовала, что дома его не ждут. Как и её никто не ждал. Викторию не приняли в педагогическое училище, она не подходила для такой роли. И теперь она вынуждена ехать домой. Как она сообщит родителям, что все их старания напрасны? Кто вернёт им деньги, которые они вложили в её обучение в музыкальной школе? Нет, домой ей точно не хотелось возвращаться. Виктория не могла расстроить родителей…
Пирог тем временем кончался, как и пиво в бокалах посетителей.
– Знаешь, Сюли, тебе бы не помешало узнать у своего поставщика, что за пиво они привозят. Дрянь редкостная, – заметил старик.
– Не нравится – не пей! – дерзко ответила Сюли.
– Ишь ты! Словно у меня есть выбор. Только ты тут и наливаешь. Вот и пользуешься этим. Нехорошо это, нехорошо.
– Ну давай, скажи, что я вся в мать!
– Не скажу. У Айминь вкус был получше, – язвительно сказал старик. – Ты вся в отца. Тот тоже ни черта не смыслил в пиве!
– Скажи это ему в лицо. – Сюли заметно погрустнела. – Давненько ты не навещал его. Он уже совсем стар.
– К слову о родителях. Нельзя мальчишке сегодня домой. Бог знает, что у них там творится, – встряла в разговор кухарка.
– Это не наши проблемы, – Сюли развела руками.
– Сюли, тебе не помешало бы быть более сдержанной. Мальчишку жалко, но у него есть дом. Я провожу его, посмотрю, всё ли в порядке. Эй, – старик окликнул мальчика, – доел? – Тот кивнул. – Пошли, провожу тебя.
– Всё, кафе закрывается! Прошу всех на выход! – громко заявила Сюли. – На выход!
Виктория вышла на улицу. Прошла несколько метров к автобусной остановке, бросила чемодан на землю и уселась на него. Она наблюдала, как кафе покидают последние посетители, как в нём одна за одной гаснут лампочки. Она видела, как кухарка, старик и мальчишка направлялись в её сторону, а Сюли ушла в противоположную.
