– Пока еще там, просто вышел на улицу. Шумно очень. Ты почему не спишь?
– Не спится. А Даша как?
– Веселится с друзьями. Не волнуйся. Все у нее хорошо.
Алена отключилась и открыла альбом «Даша» в телефоне: ей захотелось посмотреть фотографии дочери.
Вот здесь – она на подиуме. Черное полупрозрачное длинное платье с открытыми плечами. Волосы зачесаны назад. В ушах – длинные серьги-круги с каскадом подвесок. Ее первый показ.
Селфи на фоне лавандовых полей. Белый топ на тонких лямках. Волосы растрепаны. Голубые глаза чуть прищурены из-за солнца. Довольная расслабленная улыбка.
А вот эта фотография – самая любимая. Они с Дашей сидят в кафе. Смеются. Очень похожи: у обеих – кудрявые волосы цвета спелых абрикосов, голубые глаза, пухлые щечки и губы округлой формы.
Алена поцеловала экран, встала с кровати, подошла к шкафу, достала толстый альбом с бархатной темно-зеленой обложкой и уселась на пол, поджав под себя ноги. В последнее время она часто пересматривала семейные фотографии. Особенно внимательно разглядывала снимки Даши.
Вот на этом ей – год. Стоит у стены в красном платье с пышной юбкой в мелкий горошек. Нахмурилась. Красивая. И очень обиженная.
Алена улыбнулась.
Вот здесь Даше – три. Она в парке аттракционов. В руках – сладкая вата. Нахмурилась.
Алена рассмеялась: почти на всех детских фотографиях Даша выглядела недовольной, хотя в жизни часто улыбалась – удивительно, но ее дочь, которая выбрала посвятить себя моделингу, ненавидела фотографироваться в детстве. «Сколько же в тебе противоречий», – с нежностью подумала Алена, рассматривая новую фотографию.
Даше – шесть. Сидит на полу и обеими руками прижимает к себе книгу. Свою любимую – «Волшебник изумрудного города». Ей очень нравилась история про девочку Элли из Канзаса, и она говорила маме, что хочет быть похожей на ее главную героиню: попасть в сказку и найти в ней настоящих друзей. Правда, какое-то время Даша очень боялась ветра: думала, он превратится в ураган и унесет ее в волшебную страну, из которой она никогда не вернется. Алена уверяла дочь, что ни один ветер не обладает такой силой, чтобы разлучить их. Втайне она переживала, что маленькая Даша слишком серьезно отнеслась к выдуманному сюжету, но та вскоре забыла о своем страхе.
Алена быстро перелистнула страницы.
Даша на выпускном. Сильно выделяется на фоне нарядно одетых одноклассников: стоит среди них в футболке и джинсах.
Она пошла так на праздник назло отцу – он тогда отказался отпустить ее работать моделью в Европе.
А все – из-за того звонка.
Перед самыми выпускными экзаменами кто-то позвонил в школу и сказал, что через час здание взорвется. Детей эвакуировали. Экзамены сорвались. Позже выяснилось, что звонок был ложный. А потом выяснилось, что звонил кто-то из учеников. Директор школы, принципиальный пожилой мужчина, пообещал, что найдет хулигана и выгонит его из школы. И нашел. Дашу. Выгнать ее, правда, не удалось: Миша сделал все, чтобы успокоить директора. Потратил на это очень много нервов и денег.
Алена не понимала, зачем дочь так поступила. Она пыталась поговорить с ней, но Даша упрямо твердила: «Захотела – и сделала». Миша тогда психанул и сказал, что никакого моделинга в ее жизни не будет. Заставил поступить в институт. Пообещал не давать деньги, если она не будет учиться. Даша поступила, а когда окончила учебу, заявила: «А теперь я поехала в Европу. За мечтой». Упрямая… И добилась же своего.
Алена вдруг подумала о том, что она так никогда бы не смогла: у нее не было столько смелости.
– Я отдала всю свою смелость тебе, – сказала она вслух, смотря на фотографию. – Я всю свою жизнь отдала тебе.
Да, Алена Меркулова посвятила жизнь дочери – своему главному человеку. Она до сих пор помнила, что чувствовала, когда забеременела. Шок. Страх. Ужас. Трагедия! О каком ребенке может идти речь, если ты только что узнала, что муж тебе изменяет… В тот момент Алене казалось – жизнь закончилась, а когда родилась Даша, она осознала, что только началась.
Они с Мишей много думали над именем, но до родов не придумали ни одного. Когда Алена в первый раз взяла дочь на руки, ей показалось, что этой девочке очень подойдет имя Даша. Она не могла объяснить, почему – просто поняла это. Миша был не против. Сказал, ему нравится, как сочетается это имя с его именем и фамилией.
Дарья Михайловна. Дарья Михайловна Меркулова.
Алена закрыла альбом, убрала его в шкаф и выключила свет. Через десять минут она уже спала.
В ту ночь ей впервые за долгое время приснилась маленькая Даша. Она бегала в белой футболке и надетом поверх нее светло-синем джинсовом комбинезоне с тонкими лямками на металлических пряжках в слишком высокой по сравнению с собственным ростом траве. Рыжие кудри, заботливо собранные мамой в два низких хвостика, растрепались и в беспорядке падали ей на лицо. Она смахивала непослушные пряди со лба и щек маленькими ручками и заливисто смеялась. Такая красивая! Такая свободная… Алена тоже была в этом сне. Одетая в длинный белый сарафан, она неподвижно стояла и смотрела на дочь. Даша, замечая ее взгляд, кричала: «Мамочка, я люблю тебя!» Шумный ветер эхом разбрасывал ее слова по бесконечному зеленому полю.
Глава 8
Даше Меркуловой было плохо. Она не понимала, почему, и от этого становилось еще хуже. С ней часто происходило подобное: приступы тоски без повода. Даша боялась их и не хотела разбираться в причинах возникновения – не была уверена, что справится с обнаруженными проблемами, поэтому всякий раз, когда чувствовала приближение знакомого состояния, старалась отвлекаться на социальные сети, вино или разговоры с подругами. Сегодня она впервые поступила иначе.
Она медленно шла по Кутузовскому проспекту, глубоко дышала и не обращала внимания на мелкий дождь и слабый ветер.
Было довольно тихо – если измерять уровень шума по воображаемой десятибалльной шкале шумов Третьего транспортного кольца, отметка колебалась бы между двойкой и тройкой: звуки машин, свободно и быстро проносящихся по дороге, не задерживались в воздухе надолго; безлюдные тротуары, казалось, застыли. Наступало самое темное время суток – такое обычно бывает перед рассветом.
Минут двадцать назад Даша вышла из лофта.
К этому моменту гости уже разъехались.
Раньше всех – отец. Он пробыл на празднике около двух часов, а перед уходом произнес трогательный тост: назвал Дашу своей любимой девочкой, пожелал счастья и пообещал, что всегда будет рядом. Пока Миша, стоя на танцполе со стаканом виски в левой руке и с микрофоном – в правой, говорил низким голосом хорошо сложенные, словно заранее подготовленные фразы, все девушки смотрели на него восторженными глазами. (Надо было видеть смущенное лицо Олега тогда: как же, он на целых пять минут перестал быть центром женского внимания.)
Где-то через полчаса после этого умчалась Пати: в ее квартире прорвало трубы. Она планировала вернуться, как только разберется с ситуацией, но так и не приехала. Написала, что затопила соседей. Даша и Аня предложили помощь, но Пати отказалась. А еще извинилась перед Дашей за то, что, как выразилась, не отфиестила с ней до конца. Та даже не думала обижаться: подруга устроила потрясный праздник – бесплатно, между прочим, категорически отказалась брать деньги, – но все равно расстроилась, что так вышло.
Ближе к концу вечера уехали, скорее вынужденно, чем по желанию, Женя и Олег. Последний выпил лишнего и вел себя довольно развязно: очень громко разговаривал, несмешно шутил, постоянно называл Женю невестой и крепко обнимал ее, а еще отдал диджею свой телефон и настойчиво требовал, чтобы тот включил его плейлист.
Единственным, кому удалось успокоить и посадить Олега в такси, оказался Глеб. Они с Аней – и еще человек двадцать, включая помощницу Пати, остались до конца вечеринки и разошлись около четырех утра.
Даша тоже думала поехать домой, но потом поняла, что не хочет. Ей вдруг показалось, праздник закончился рано: как будто его нужно было продлить. Как будто в нем чего-то не хватило.
На первый взгляд, вечеринка, наоборот, получилась слишком насыщенной: поздравления, сюрпризы, в их числе и неприятный – от Олега, танцы, общение с друзьями. За эту ночь Даша испытала столько эмоций, что до сих пор не могла прийти в себя, но так и не ощутила заветную – ту, которую мечтала ощутить, когда ее сокровенное желание исполнится.
Да, у Даши Меркуловой было сокровенное желание. Она никому о нем не говорила, но именно его загадала сегодня, как только проснулась – она всегда загадывала желания в дни рождения утром. «Хочу понять, почему мне так плохо». Конечно, желания, даже загаданные в дни рождения, даже загаданные утром, не всегда сбываются мгновенно, но Даша все равно надеялась. Несмотря на то, что оно не сбылось днем. Несмотря на то, что не сбылось ночью. Все-таки еще немного времени до рассвета у нее есть – может, сбудется?..
Вот как раз из-за этого – из-за желания, которое до сих пор не сбылось – она и не хотела заканчивать праздник, и вот теперь медленно шла по Кутузовскому проспекту, глубоко дышала и пыталась понять, почему же ей так плохо.
Это состояние – «так плохо» – Даша впервые различила в себе, когда вернулась в Москву. Точнее, ей и в Европе бывало «так плохо», но за последний год негативные мысли и неприятные чувства стали появляться в ее жизни настолько часто, что она обратила на них внимание. Впрочем, обратила мельком, не придав им хоть сколько-нибудь важности. Подумаешь, «так плохо» – всем иногда бывает плохо: и так, и по-другому. Тем более что у нее для этого «так плохо» не было ни одной объективной или, правильнее сказать, ни одной из тех, которые общество считает достаточными, причины.
Когда Даша это осознала, она переименовала свое состояние из «так плохо» в «плохо без причины», и чем больше думала на эту тему, тем яснее понимала: причин для «плохо без причины» у нее действительно нет.
Расставание с Олегом? Вряд ли. «Плохо без причины» существовало и до знакомства с ним, и во время их романа. Конфликты с отцом? Да они всегда были – еще со школы. Депрессия? Маловероятно: ведь она активно живет, а не лежит лицом к стене и не плачет каждый день.
Единственным вариантом, который хоть как-то тянул на причину состояния «плохо без причины», казался профессиональный кризис. Даша чувствовала, что ей пора уходить из моделинга. Дело было не в возрасте – брендам нужны разные лица, не в наличии проектов – работы хватало, а в потере интереса. Перегорела. Она уже пережила много ярких и красивых моментов на подиуме и во время фотосессий, давно не радовалась, когда видела себя в журналах, на баннерах и на сайтах брендов. Удовольствия – того, чего раньше было так много, – не стало. Это пугало. Беспокоило. И вполне походило на причину состояния «плохо без причины».
Даша шумно выдохнула и остановилась. Ну вот, поняла. Желание исполнилось – можно заканчивать праздник.
Она наклонила голову вправо и, собрав часть влажных кудрей в ладонь, несколько раз сжала пальцы в кулак. То же самое проделала с левой стороной и затылком. От этих движений волосы завились сильнее. (Они вообще сегодня почему-то особенно круто вились – так же, как мысли.)
Даша, помедлив, достала из сумки зажигалку и пачку сигарет. Выкурит одну – и домой. Вообще, она не курила, разве что иногда баловалась электронками, но сегодня хотелось: ей сегодня целый день хотелось делать то, чего она обычно не делала.
Быстрое движение большого пальца по шершавому металлическому колесику – над зажигалкой появилось пламя. Оно уже почти коснулось сигареты, но в этот момент подул ветер и за секунду потушил его. Даша закатила глаза (вечно этот ветер все портит!) и нервно зачиркала зажигалкой. С пятой попытки получилось закурить. Мысли снова стали завиваться.
Неглубокая затяжка. Олег.
Рядом с ним она часто теряла эмоциональное равновесие. Потеряла его и сегодня. Особенно после выходки с предложением. (Неужели и правда женится?) Даша тогда сначала разозлилась, а потом вдруг различила в себе одно невыносимое ощущение – которого боялась больше всех других невыносимых, от которого убегала быстрее, чем от любого из самых неприятных: ощущение собственной напрасности.
Она смотрела, как Олег – такой красивый, такой самоуверенный – такой не ее! – обнимает Женю, и… Чувствовала себя ненужной. Ему.
Это приводило в замешательство: за время их романа Даша ни разу не испытывала подобного. После расставания, к слову, тоже. Несмотря на то, что «официально» они с Олегом больше не назывались парой, даже несмотря на его отношения с Женей, она постоянно ощущала свою ценность рядом с этим мужчиной. Он звонил и писал, скидывал мемы, искал поводы увидеться, приглашал на ужины (приставал во время них), менял ради нее свои планы и всегда был доступен, а тут…
«Я встретил особенную женщину. И ради нее готов меняться».
Даша до сих пор не могла переварить эти слова, осознать каждое в отдельности: они словно сцепились, слиплись в одно – «ненужная».
«Я встретил особенную женщину».
Особенную?
Это же она всегда была его особенной женщиной. Его femme fatale23.
Что такое «жена», «любовница», «подруга по сексу»? Значения этих понятий размыты: их границы меняются в зависимости от системы ценностей конкретно взятого человека. То ли дело роковая женщина: здесь не может быть противоречивых трактовок, здесь – все однозначно.
Даша сделала очень много, чтобы приобрести этот статус, и не собиралась так просто расставаться с ним, поэтому, когда Олег сказал про предложение, решила играть роль той самой femme fatale до конца.
Идея с поцелуем пришла в голову случайно: к тому моменту Даша уже довольно много выпила, и хоть опьянение никак не отражалось на дикции и координации, на эпатажные поступки толкало, – и показалась достойной перформанса в ответ на унижения, которые заставил ее пережить бывший парень. Правда, она не планировала целовать Олега по-настоящему – хотела превратить все в фарс, только вот когда ее губы коснулись его, забыла об этом. Не только потому, что ситуация в целом была необычная, но и потому, что Олег подыграл ей. Не оттолкнул. Не удивился. Не смутился. И, пусть и не обнял, а продолжал одной рукой прижимать к себе Женю, а другую – держать опущенной, поцеловал в ответ: позволил ее языку войти в свой рот, более того, гладил его своим. Он делал это почти незаметно, не двигаясь, не опуская головы, не закрывая глаз – возможно, со стороны казалось, что это она его целует, но на самом деле они целовались.
Тогда Даша чувствовала нежность и возбуждение одновременно. В те несколько секунд Олег как будто снова стал ее идеальным соучастником преступлений против общественного порядка – тем, кем был, когда они познакомились. Она так и называла его в начале их отношений – partner in crime. С ним можно было хулиганить. Нарушать правила. Они занимались сексом в переговорной в его офисе, зная, что туда в любую минуту может кто-нибудь войти, устраивали гонки по ночному городу и за один день могли сорваться в путешествие. Да… С Олегом было хорошо. Весело.
Именно об этом Даша думала, когда плакала в туалете после красивого рокового поцелуя, а сейчас не могла отделаться от другой мысли: «Может, все же стоило выйти за него замуж…»
Затяжка поглубже. Карьера.
Даша уехала в Париж сразу же после окончания института – в двадцать один, и до сих пор считала, что сделала это слишком поздно: ей казалось, начни она заниматься моделингом в Европе в шестнадцать, добилась бы большего.
На тот момент она уже уверенно чувствовала себя в профессии: пять лет модельной практики в Москве показали: у нее получается. Даша, несмотря на то что училась, регулярно участвовала в показах, фотосессиях и конкурсах красоты и часто снималась для имиджевых роликов брендов. Она ощущала себя востребованной, поэтому не сомневалась: ее хотят видеть везде. В том числе и в Париже.
Этот город был для нее эталонной концентрацией моды и всего красивого. Она влюбилась в него с первого взгляда, в двенадцать лет, во время путешествия с родителями, и тогда же начала мечтать о карьере модели (обязательно – в Париже). Даше казалось, она добьется там успеха – а добиться успеха Даше Меркуловой очень хотелось. Ей нужно было доказать себе, что способна на серьезные достижения: в двадцать один такими виделись подиумы мировой столицы модной индустрии. Конечно, она волновалась, когда уезжала из Москвы, где все было понятно устроено, в неизвестность, но чувствовала, что поступить по-другому не может: как будто некая сила толкала ее на приключения и по-настоящему взрослую жизнь.
С отцом к тому моменту у нее установились стабильно-напряженные отношения. Она с ним не ругалась, нет – они просто не общались. Но не общались не потому, что не имели в этом потребности, а как-то вынуждено, словно дистанция была единственным выходом из тотальной неловкости, которую они чувствовали рядом друг с другом.
По крайней мере, так видела ситуацию Даша.
Миша не звонил ей первым, мог долго не отвечать на сообщения, не предлагал встретиться, редко спрашивал о том, что происходит в ее жизни. Дашу это обижало. Даже больше, чем его запреты и строгие требования во времена ее учебы в старших классах школы: тогда они с отцом хотя бы взаимодействовали – пусть со скандалами, но взаимодействовали, а теперь она ощущала себя невидимой для него. Будто он сдался, махнул рукой на попытки наладить контакт. Даша переживала из-за этого, но никогда не заводила откровенных диалогов с Мишей: уровень их близости не предполагал подобного. Еще она не жаловалась ему на усталость или страхи: боялась показаться слабой, и не доверяла свои мечты – была уверена: он их не поймет. Короче говоря, все ее ощущения рядом с отцом сводились к одному: с ним она не могла быть собой. И чувствовала, что он тоже не может быть собой с ней. Это напрягало, по-видимому, обоих, и не позволяло даже задуматься о сближении.
Именно поэтому Даша показательно-уверенно сообщила Мише о своем решении уехать работать в Париж и, получив в ответ равнодушное «удачи», пообещала себе не обращаться к нему за помощью, если в Европе что-то пойдет не так. Впрочем, по поводу последнего она не особенно беспокоилась: ни на секунду не допускала неприятностей. По иронии, именно с ними ей пришлось столкнуться сразу же после переезда.
В первые месяцы она сутками бегала по кастингам и соглашалась на низкие гонорары, жила в модельных апартаментах еще с шестью девушками и экономила на еде. Все это ее почти сломало: после роскоши и достатка, к которым привыкла в Москве, пребывание в Париже казалось наспех слепленным мобильным приложением – как будто у разработчиков не хватило денег и опыта, чтобы создать надежно функционирующую версию продукта: жизнь глючила, то и дело выдавая ошибки, исправить которые самостоятельно Даша не могла.
Она настойчиво пыталась справиться с навалившимися на нее трудностями, а потом поняла их причину: ее типаж. Babyface. Большие глаза, пухлые губы, круглые щечки – все это не особенно было востребовано в модельной Европе того времени. Здесь любили девушек с так называемым сильным, строгим лицом: острые черты, ярко выраженные высокие скулы, колючий, пронзительный взгляд.
Даша разозлилась, восприняв моду на внешность как вызов, и решила не сдаваться. Она переезжала из города в город, из страны в страну – модельные контракты длились в среднем три-четыре месяца, и упрямо ходила по кастингам.
Ее старания оставались без внимания: работы было мало, успеха не случалось.
Через полтора года, сидя на первой из двухсот тридцати семи ступеней, ведущих к Сакре-Кер24, Даша думала о том, что проиграла, и представляла реакцию отца, когда он узнает об этом. «Я же говорил: подростковая блажь».
В тот день она пообещала себе завязать с моделингом, а спустя месяц Даша Меркулова, малоизвестная модель из России, открывала показ коллекции Густава Петерса, малоизвестного дизайнера из Бельгии, на парижской неделе моды.
До этого Даша и Густав уже работали вместе, и после каждой фотосессии он с восторгом разглядывал снимки и говорил, что она создана для его полупрозрачных, незаслуженно незамеченных миром, вечерних платьев, которые на контрасте с ее joli petit visage25 выглядят особенно сексуально. Когда у Густава Петерса получилось, наконец, попасть со своей коллекцией на неделю моды, сомнений в том, кто будет открывать этот показ, у него, конечно, не было.
«Double ouverture de la mode26» – написали на следующий день парижские глянцевые журналы про Густава и Дашу. Через месяц она подписала контракт с известным французским домом моды.
В первые годы она наслаждалась своими достижениями: съемки для рекламы мировых брендов одежды, косметики, духов и нижнего белья, показы на главных европейских подиумах, внимание обеспеченных мужчин, заключенное в неприличные предложения и дорогие подарки, а потом перестала получать от успеха удовольствие. Он превратился в привычный образ жизни. В привычный, но не в удовлетворительный. Даша чувствовала, что ей плохо в Европе, и не понимала, как с этим справиться: она как будто уже переросла прежние смыслы, но еще не выросла для новых, словно потерялась между прошлым и будущим.
Тогда она решила вернуться в Москву, в город, откуда сбежала в двадцать один, и дать ему (себе) второй шанс.
Ей не было жаль оставлять европейскую карьеру. Во-первых, устала от этого образа жизни: необходимость постоянно держать себя в форме напрягала с каждым годом все больше. Во-вторых, получила то, что действительно хотела – как Даша потом поняла, главной целью ее успеха была вовсе не обложка французского Vogue.
Глубокая затяжка. Отец.
Он никогда не воспринимал ее всерьез и обесценивал все, что она делала. Несмотря на то, что Миша не говорил об этом прямо, его рассказы о дочерях друзей, которые «добились многого» (среди них в основном были юристы, экономисты, топ-менеджеры, врачи, жены и матери) на фоне молчания в ответ на достижения своей дочери становились для Даши индикатором собственной никчемности.
Мама успокаивала, говорила, что отец просто не понимает всех сложностей работы моделью, потому что у него «другая система ценностей». Даша только усмехалась.
Наверное, если бы ее конфликт с отцом нужно было бы описать в трех словах, лучше всего подошли бы именно эти: разные системы ценностей. Мише казалось, дочь тратит время впустую, занимается глупостями и не думает о будущем. Дашу это раздражало: она не понимала, почему, чтобы сохранить с ним нормальные отношения, должна подстраивать свой образ жизни (и мыслей) под тот, который он считает правильным. Она хотела жить так, как чувствует. Заниматься не «серьезным» делом, а тем, на которое отзывается сердце. Быть собой. И, конечно, очень хотела, чтобы отец ее любил и принимал такой, какая есть, но Миша до сих пор не мог смириться с тем, что она не соответствует придуманному им идеалу дочери (читай – женщины).
Даша почти физически ощущала, как вот этот самый идеал, который отец каждый раз пытается на нее надеть, ей жмет. Колется. Не садится, как надо, словно неподходящее по размеру или модели платье. Она могла бы уладить проблему довольно быстро – у нее для этого было даже два варианта. Первый: бросить моделинг, выйти замуж (вероятно, за Олега), родить ребенка, а через время устроиться на «нормальную» работу. Второй: вообще прекратить общаться с отцом. Даша не хотела ни того, ни другого, поэтому не оставляла попыток найти общий язык с Мишей. Но пока не выходило.
Более того, год назад в ее жизни случилась трагедия. Личная. Безвредная для окружающих, но ядовитая для нее самой: именно такие трагедии ломают людей по-настоящему.
Даша тогда только вернулась в Москву, вместе со своими европейскими достижениями, и мечтала получить здесь окончательное признание. Отцовское. Она ждала, что он посмотрит на нее с восхищением и скажет, что гордится.
Конечно, Миша знал про модельный успех дочери: Даша, несмотря на прохладные отношения, отправляла ему фотографии с показов, ссылки на статьи в журналах, но одно дело – закодированные реакции в мессенджерах, и совсем другое – живые эмоции. В своих сообщениях он был довольно сдержан, отвечал общими фразами и эмодзи, и Даша была уверена, что это – издержки виртуального общения, поэтому предвкушала встречу: ей казалось, она станет началом новой близости с отцом.
– Ну молодец, – небрежно произнес тот после того, как дочь целый час взахлеб рассказывала про свою красивую и часто непростую жизнь в Европе, и добавил, пожав плечами. – Добилась, чего хотела сама.
Даша растерялась, ощутив себя глупо: будто весь этот час придавала значение каким-то совершенно неважным вещам – да еще и вслух, а он терпел и ждал, когда она наконец закончит.
– Надеюсь, теперь ты устроишься на нормальную работу, – назидательно продолжил Миша и вздохнул. – И выйдешь замуж.
В ту ночь она выпила две бутылки шардоне и выплакала, кажется, столько же слез: вся ее восьмилетняя карьера, такая яркая, интересная и сложная, вмиг стала казаться бесполезно проведенным временем.
С этого момента моделинг совсем перестал радовать. Да и, откровенно говоря, не только он – радовать перестало все. Тем не менее она старалась не зацикливаться на своем состоянии и настойчиво отвлекалась на жизнь: работала, встречалась с друзьями, ходила в спортзал и на свидания, путешествовала и, несмотря ни на что, выглядела на фотографиях счастливой.
Даша закашлялась и посмотрела на сигарету: осталась ровно половина. Курить больше не хотелось. И думать тоже. Вот бы можно было запустить пальцы в свои запутанные кудрявые мысли и взбить их у самых корней – чтобы они стали мягче, легче.
– Ты слишком заморачиваешься, – говорила Пати, когда слышала о том, что подруга чувствует себя несчастной, но никак не может понять, почему. – Посмотри: у тебя есть все. Красота, деньги, карьера, друзья. Ну чего тебе не хватает? Любви? Так для этого у тебя есть Олег.
Даша вздохнула и снова подумала о бывшем парне: он так сильно напоминал ей отца, что с ним любви ей точно не хотелось. Если честно, ей ни с кем не хотелось любви. Единственное, чего хотелось Даше Меркуловой – это понять, чего ей хочется. Чего не хватает.
Может, пройтись еще? Она так давно не гуляла одна в тишине…
Идея была неплохая, но, кажется, сейчас – не лучшее время для прогулок.
Даша подняла голову: она всегда смотрела вверх, когда собирался дождь – как будто могла разглядеть, откуда он берет начало, и тут же почувствовала, как на лицо упали две крупные капли. Через минуту тротуары уже были мокрыми.
