– Анастасия Марковна. Поймите и Вы меня правильно, пожалуйста, – я помолчал, прикидывая, как лучше донести свою мысль.
– Нормально дарить подарок, сделанный своими руками, какова бы не была его стоимость. Не правда ли?
А если у меня нет таланта сделать этот подарок – нарисовать картину, связать свитер – но есть другие умения, с помощью которых я могу заработать деньги, купить эту картину и свитер и подарить их? Тогда, есть ли разница? У нас почему-то принято с подозрением относиться к деньгам, как к таковым, но ведь деньги, по сути, лишь посредник между нашим трудом и нашим подарком. Лишь средство, способ. А не сам подарок.
Я хочу подарить Даше вовсе не деньги; я хочу подарить ей юг и море. Я хочу подарить ей новые впечатления и новых друзей. Подарить решение её будущих возможных проблем. Вот, что я хочу ей подарить. И для меня очень важно сделать этот подарок. Важно для меня самого. Понимаете? Поэтому, я очень прошу Вас: не обижайте меня отказом от него.
Она помолчала и задумалась, глядя сквозь меня.
Я понял, что это критический момент. Критический не просто в плане поездки, а в плане наших дальнейших отношений вообще. Поняла это и Даша, буквально замерев.
Я с грохотом бухнулся на колени:
– Матушка родимая, Настась Марковна! Христом богом прошу и Троицей Святой заклинаю! Дозвольте же нам с Дарьей Михайловной поездку сию. Вечно молить о здравие Вашем буду Богородицу, Деву пресвятую – Заступницу! Ведь лишь о благе дочери Вашей пекусь, имея помыслы чистые. В чём готов на поклясться хоть и жизнью самой.
Я попытался ухватить и поцеловать руку Дашиной мамы, которая в испуге отпрыгнула и спрятала руки за спину.
– Дарьюшка, голубушка! Что же ты стоишь? Пади, пади маменьке в ноженьки-то! Проси её!
Я схватил за руку тут же бухнувшуюся рядом Дашу.
– Настась Марковна, матушка! Вот два сердца чистых пред Вами милости Вашей взыскуют. Неужто глухи Вы к мольбам и слёзам нашим пребудете?
Я посмотрел на Дашину маму и из глаз моих покатились слёзы.
Она же смотрела на меня чуть ли не в панике.
– Дарьюшка, сердце моё! Неси же скорее иконку малую. Даст Бог и смягчится матушка. Сердце-то материнское- чай не каменное. Даст нам матушка благоволение своё на труды для тела и души спасительные.
Даша тут же вскочила и заметалась по кухне с причитаниями.
– Прекратите, да прекратите же оба этот балаган! – пыталась урезонить нас Дашина мама. – Устроили здесь дурдом какой-то!
Но выйти из образа бывает труднее, чем в него войти. Я чувствовал, что сам нахожусь на грани истерики, затягивая туда и Дашу с мамой. Та, видимо, почувствовала что-то, и наконец, сдалась:
– Да чёрт с вами, клоуны несчастные! Поезжайте уже куда хотите!
Даша радостно взвизгнула и бросилась обнимать маму. Я же медленно поднялся с колен и, шмыгнув носом, поплёлся в ванну, прекрасно понимая, что на самом деле разговор ещё не окончен.
Я умылся, и немного постоял, глядя в зеркало; глаза мои всё ещё оставались красноватыми. Я был сам немного шокирован своими слезами, но это произошло как-то само собой. Я пытался разобраться в себе, но мозг явно сбоил, отказываясь строить даже самые простые логические цепочки. Я решил положиться на интуицию, и, собравшись с духом, наконец вышел из ванной.
– А вот и наш главный «переговорщик»! – с усмешкой поприветствовала меня Дашина мама, – Никогда не сдаёшься, да? Победа любой ценой?
– Игнатий Лойола никогда не был для меня кумиром, Анастасия Марковна, осторожно ответил я.
Дашина мама изобразила на лице кривую улыбку
– Ничего не скажешь; умеешь ты убеждать, Кирилл. – Как уверяла меня Даша, «чистой логикой», – саркастически посмотрела она на дочь. Даша смущённо хихикнула.
– Знаешь что, Даша, – сказала Анастасия Марковна, – у нас тут совсем не осталось хлеба в доме. Может ты сбегаешь? Вернее, сходишь. Неспешно. А мы тут с Кириллом пока потолкуем. О жизни.
– Ну ма-ам… – недовольно протянула Даша.
– Иди-иди, «сердце моё», – метнув на меня взгляд, насмешливо сказала её мама.
Я смущённо посмотрел на Дашу и слегка кивнул. Это не укрылось от Дашиной мамы, но она лишь качнула головой и ничего не сказала. Когда хлопнула входная дверь, Анастасия Марковна села за стол, устало положила на него руки, и, указав мне на стул напротив, очень серьёзно сказала:
– Давай, Кирилл, поговорим теперь как взрослые люди.
Я кивнул и осторожно присев, выжидательно посмотрел на неё. Анастасия Марковна молчала, подбирая слова.
– После того, как Дарья …м-м… осталась без отца, – тут голос её слегка дрогнул и это не укрылось от меня. Анастасия Марковна это заметила, и словно решившись, продолжила более уверенно:
– То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться строго, между нами, хорошо?
Я вновь кивнул и приложил руку к сердцу, не решаясь сказать хоть слово.
– Дашин отец – не был её родным отцом. Её настоящий отец погиб ещё до её рождения. Её вырастил другой человек. Отец Киры – сестры Даши. И который теперь тоже умер.
Она немного помолчала и добавила:
– И умер он в заключении.
Я замер. Мы оба понимали, какой неизбежно должен последовать мой вопрос, но я его принципиально не задавал.
Наконец Анастасия Марковна вздохнула и сказала:
– Спасибо Кирилл. Я рада, что не ошиблась в тебе.
Дочь рассказала, как ты вступился за неё в школе, я благодарна тебе за это. Как и за твою деликатность. За то, что ты ни разу не спросил Дашу об отце. Она сказала и об этом. Но я тебя буквально заклинаю всем, чем могу; если ты не хочешь потерять дружбу с Дарьей, если она тебе нравится, то никогда, ты слышишь – НИКОГДА-НИКОГДА, ни под каким видом, ни по какому поводу, даже намёком не упоминай о нём при Даше! Не спрашивай её ни о чём, и не говори ей о том, что я тебе рассказала. И, разумеется, никому другому. Иначе ты станешь ей врагом, Кирилл. И для Даши, и для меня.
Мы оба помолчали ещё некоторое время.
– Отчим Даши оказался плохим человеком. Но после того, как его не стало, в Даше словно что-то надломилось внутри. Исчезло что-то, что было ей присуще до всего этого…, – она запнулась, – словно боялась сказать что-то лишнее, – после всего этого кошмара.
Что-то, что составляло очень важную часть её натуры.
Дарья, наверное, сказала тебе, что занимается в театральной студии?
Я вновь кивнул
– Когда она проживает, и пусть лишь в игре, какие-то другие жизни, становится, пусть и на время, как бы другим человеком, ей легче возвращаться в эту реальность.
От этих слов моё сердце явственно сбилось с ритма, и я судорожно сглотнул.
– Есть и ещё один незаявленный аспект этих занятий; Дарья может казаться тем, кем хочет казаться, а не той, кем является на самом деле. Потому, что на самом деле, она очень доверчивый и открытый, возможно в чём-то даже наивный человек.
Была, – добавила Дашина мама после паузы, и голос её снова дрогнул. – Была раньше.
Она даже страдала из-за этого от сверстников. И это одна из причин, почему она выбрала другую школу в старших классах. Подозреваю, что у тебя есть схожая причина, – она вопросительно посмотрела на меня.
– Нет, я никогда не страдал от одноклассников, – лаконично ответил я. – Хотя причина, разумеется, есть.
– Ладно, не хочешь – не рассказывай.
Так вот; Даша может обмануть чужого человека, но не меня. И я вижу, что с ней происходит на самом деле. И я вижу, что несмотря на смехотворный срок вашего с ней знакомства, в ней словно оживает то, что, казалось бы, исчезло уже совсем. Та позитивность, та детская открытость миру, интерес к нему.
– Но мир детей, Анастасия Марковна, и мир взрослых, очень отличаются друг от друга. Дети – это объективно, уж извините, маленькие и глупые существа. И детская открытость, о которой Вы говорите, может сыграть в жизни слишком задержавшегося в детстве, очень плохую роль. Дети неизбежно должны взрослеть, даже если их родителям и хочется, чтобы они подольше оставались детьми.
Мама Даши с изумлением уставилась на меня, словно увидела впервые.
– Сколько тебе лет, на самом деле, Кирилл?
– Я уже не первый раз слышу этот вопрос, Анастасия Марковна, – усмехнулся я. – И отвечу Вам так же, как ответил и Даше: моё «Свидетельство о рождении» подлинное.
– Да-а… – протянула мама Дарьи. – Дочь меня предупреждала, но видимо, я её не поняла до конца. Но ты, безусловно, прав. Взрослеть придётся всем. И мне очень хочется, чтобы в это время рядом с Дашей был НАСТОЯЩИЙ ДРУГ. Тот, кому и Даша и я могли бы доверять полностью и без оглядки. Тот, кому я могла бы доверить саму Дашу, понимаешь?
Я снова кивнул, избегая слов.
Я понимал.
Я не понимал почему, но понимал, что Даша вдруг и стала тем «якорем», за который я мог бы зацепиться, чтобы вновь обрести самого себя. И, возможно, я сам был таким «якорем» для Даши. Что и объясняло столь стремительную нашу дружбу, и то, почему мы так отчаянно вцепились друг в друга, словно двое выживших при кораблекрушении в открытом море.
– Анастасия Марковна, говорят, что разбитую чашку уже не склеить; швы всё равно будут видны. Не знаю, можно ли собрать заново душу, но лучше пусть она будет хоть и со швами, но цельная, чем от неё останутся одни осколки.
Дашина мамы долго молчала, а затем сказала:
– Я рада, Кирилл, что поговорила с тобой. И рада, что Дарья встретила именно тебя. И даже, вопреки всему своему материализму, думаю, что может ваша встреча и не была такой уж случайной. Я отпускаю Дашу с тобой не потому, что вы мне устроили тут цирк с конями. А потому, что вижу, насколько идёт Даше ваша дружба на пользу. Уж извини, но я как мать думаю в первую очередь о своей дочери. Я вижу, как Даша доверят тебе, а это многого стоит, поверь. Её прежде нередко обижали из-за её открытости, и она научилась хорошо считывать людей. Разбираться в них. Она тебе доверяет, и это для меня серьёзный аргумент. И я знаю, КАК вы купались! – её лицо и голос вмиг стали строгими, – Вы, молодой человек, держите свои руки и дальше под таким же контролем. Ну и за другими приглядите.
– Это не будет проблемой, Анастасия Марковна, обещаю.
– Верю. Точнее, доверяю. Да я и сама не слепая; я же вижу как вы общаетесь с Дашей, как вы «подхватываете» друг друга, ваши невербальные знаки. Да хотя бы то платье, в котором сегодня была Даша. Дарья рассказала тебе?
Я кивнул.
– У вас уже даже свой язык появился, – развела руками Дашина мама. – Наверное, так и взрослеют дети… – внезапно в её голосе послышались печальные и даже горькие нотки.
Я протянул руку и дотронулся до её руки
– Я обещаю, Анастасия Марковна. Я обещаю.
И добавил чуток спокойствия на нужную волну.
Анастасия Марковна накрыла мою руку своей, и чуть помолчав сказала:
– Я разрешаю тебе, Кирилл, заплатить за билеты для Даши.
––
Я встал, слегка поклонился и крикнул:
– Дарья Михайловна! Да заходите уже. Право слово, не красит Вас подслушивать под дверью!
Дверь немедленно открылась, впуская Дашу, которая сердито буркнула:
– Ничего я не подслушивала. Я только что пришла. Просто вы так кричите…
– Даша! – ахнула её мама, – неужели ТЫ ПОДСЛУШИВАЛА?! Кто тебя этому научил?
Даша сделала "poker face", и вместо ответа, якобы незаметно, указала пальцем на меня.
И довольно улыбнулась.
Глава 14
Последующие дни ничего сверхординарного не происходило; мы почти каждый день встречались с Дашей. Ещё два раза ездили купаться за город, несколько раз сходили в кино. При этом то я, то Даша громко просили дать нам «места для поцелуев», вызывая некоторую оторопь у присутствующих, и практически всегда устные комментарии в свой адрес.
Нас это смешило, и мы постоянно придумывали новые способы эпатировать окружающих.
Вообще-то, для подростков того времени такое поведение было не совсем типично. Легко рассуждая на темы любовных перипетий, скажем литературных персонажей, или даже их авторов, любой подросток отчего-то впадал в оцепенение или напротив – экзальтацию, как только речь заходила о нём самом. Сказать кому-то «ты мне нравишься» было для него тяжелее, чем прыгнуть с десятиметровой вышки в бассейне, а уж заявить публично о своих чувствах – так и вовсе немыслимо.
Проще умереть.
Я, в силу известных обстоятельств, несмотря на гормональную бурю своего возраста, изжил эту подростковую рефлексию давно. А Даша, то ли в силу занятий актёрством, то ли по характеру своему, но составила мне вполне достойную в этом плане компанию.
Даша вообще предпочитала решать все проблемы методом «клин клином». Например, чтобы избавиться от своей рефлексии по поводу немного оттопыренного одного уха (я так понял, что дети в прошлой школе дразнили её за это) она, вместо того, чтобы пытаться скрыть это за длинными волосами, напротив – сделала короткую стрижку и более того – выстригла эту сторону особо коротко, выставив своё ухо напоказ. (Которое, повторюсь, на мой взгляд нисколько её не портило, а напротив – придавало своеобразное очарование).
Ну и в общем-то, способ работал; она могла теперь совершенно свободно говорить о своих ушах, и презрительно фыркала на попытки её задеть, а не бежала рыдать, как прежде. Убедившись в эффективности данного метода, она стал его применять по любому поводу. Поэтому мы могли совершенно спокойно говорить с ней практически на любую тему, без обычной для этого возраста стыдливости и иных условностей и ментальных блоков. Из-за этого в том числе наши отношения с Дарьей развивались, можно сказать, семимильными шагами, причём не только «вширь», за счёт охвата тем разговоров, но и «вглубь», за счёт погружения в эти темы. Я старался сильно не «умничать», всё больше осваивая стиль обычной подростковой речи, и старался вести себя адекватно «паспортному» возрасту. Разве что, не считая тех «спектаклей», которые мы с Дашей порой разыгрывали на публике. Например, используя своё свободное владение английским языком, я, одевшись как-нибудь вычурно, и обняв для антуража пару бутылок кефира с батоном, изображал из себя потерявшегося иностранца, а Даша – простую советскую школьницу, которая пыталась мне помочь, собирая вокруг «потеряшки» небольшую толпу.
Однажды мы так заигрались, что с трудом удрали от родной милиции, прибывшей на помощь «иностранцу» по «сигналу» добрых советских граждан.
Кроме того, я устроил Даше небольшую, но необычную фотосессию. Объяснив всё необходимостью якобы выбора платья для предстоящего спектакля, я немного поснимал Дашу в салоне свадебных нарядов, подкрепив нашу версию для продавцов небольшой зелёной купюрой, благоразумно скрыв этот момент от Дарьи. Что делать с этими фотографиями в будущем мы ещё не придумали, но сошлись в том, что показывать их родителям – это отправить их прямиком на больничную койку, а нас – в противоположные части нашей большой и великой Родины.
Рассматривали мы и сюжет с «брошенной у алтаря» невестой и не явившимся женихом, но по зрелому размышлению отказались от его реализации. Памятуя неудачный опыт с милицией.
Ещё я предлагал, как иллюстрацию своих «мизантропных взглядов» (как выразилась Даша), пойти в качестве гостей на любую свадьбу, и, либо поесть там чего вкусного, либо разыграть сцену «дети случайно уехали не на ту свадьбу». Но Даша запретила «портить самый важный день» жениху и невесте, и я не стал ей перечить.
В общем, время мы проводили задорно и весело.
Даша съездила с мамой в лагерь к сестре Кире; с большим трудом и слезами уговорив её остаться в лагере ещё на одну смену. За это Кира выклянчила обещание купить ей необычное школьное платье – с плиссированной юбкой. А поскольку такие платья купить можно было лишь в Эстонии, то хитрюга, по сути, выпросила себе целую поездку. И было понятно, что одним платьем дело там не ограничится. Чувствуя себя в какой-то степени причастным и виновным, я заручился у Анастасии Марковны обещанием принять мою посильную помощь в этом вопросе.
Практически ежедневно провожая Дашу домой, я несколько раз заходил к ней «на чашку чая», наладив неплохие отношения с её мамой, которая, я это чувствовал, всё более проникалась ко мне доверием. Правда, «свадебные» фотографии Дарьи мы ей всё равно пока показывать не стали. Да и я их, собственно говоря, пока и печатать-то даже не рискнул!
Занимаясь фотографией, я, естественно, освоил и самостоятельную проявку плёнки, и самостоятельную печать фотографий. Дома у меня был фотоувеличитель «Ленинград-2» и все прочие необходимые аксессуары. (А мечтал я о польском «Krokus» для цветной печати, но пока не мог себе его позволить, позволяя зарабатывать на себе государственной лаборатории).
Показать эти Дашины фотографии своим родителям, я тоже не решался, не зная, как они отреагируют на такую «шутку». Особенно после того, как мой старший брат ушёл из дома явочным порядком жить, как сейчас сказали бы, «гражданским браком». И это была уже наша семейная драма. Потому, что брат из-за этого рассорился с родителями, дома показывался крайне редко, и всегда лишь один. Его «жену» родители не приняли категорически, и в дом не приглашали. Так что представить им Дашу в свадебном наряде после того, как мы пропадали целыми днями вместе, было опасно.
Родители не препятствовали нашим встречам, но в них явно ощущалась какая-то настороженность. Мама, правда, как-то высказала идею пригласить Дарью к нам домой, но я счёл это несколько преждевременным. Я не мог предугадать эмоциональную реакцию матери на Дашу, совершенно уже для них очевидно, не «просто одноклассницу», а подвергать из-за этого риску наши с Дашей отношения, я не собирался. Фотографии же Даши, сделанные мной ещё в Кавголово, родители рассматривали долго, и чуть ли не с лупой. Хорошо ещё, что на чёрно-белых фотографиях не было видно цвета её волос.
